Свой остров - Ааду Хинт

— Чего не орешь: на помощь?

— Моя жизнь не ценней твоей, — отвечает Лаас и тоже смотрит мимо.

Антон стоит напротив и кусает губы, руки его дрожат. Затем подступает шага на два поближе и спрашивает глухим спокойным голосом:

— Блудил с моей женой?

— А ты разве с ней блудишь? — в ответ спрашивает Лаас, все еще не смотря на него.

— Значит, ты, чертов мерзавец, совращал! — говорит Саулин, и тяжелое, поднятое для выстрела ружье дрожит в его руках.

Лаас отшатывается. Он готов ухватиться за ствол, чтобы отвести выстрел. Но выстрела не последовало. Лаас смотрит в глаза Саулину и заносчиво говорит:

— Когда я был с ней, тогда она твоей женой не была.

— Мать твою так! У нее от меня ребенок — и она не моя жена.

— И у меня мог быть с ней ребенок.

— Лжец! Прохвост! Забрался в мой дом, как вор, соблазнил мою жену. Я убью тебя, свинья!

Он готов был накинуться на Лааса, но так как тот стоял спокойно, не сделав никакой попытки защититься, то удар задержался на полпути.

Саулин трезвеет от собственного бешенства и озирается вокруг.

— Лед! Лед! — повторяет он. По-прежнему густо наплывает туман, большими клубами, и не стихает шуршание трущихся льдин.

Кажется, что откуда-то доносятся голоса — возможно, что вскрики чаек, и в душе Лааса и Саулина мощно пробуждается инстинкт самосохранения, и почти одновременно разносится крик двоих охваченных страхом людей:

— На помощь! Помогите!

Потом они прислушиваются. Не донесется ли что-нибудь оттуда, сверху, где, по их мнению, находится Кийгариский выступ? Или не раздается ли там, пониже, у берега, плеск спускаемой в воду лодки?

И они кричат снова, во все горло, кричат до изнеможения. Их крик должен бы разнестись на многие километры, и все же у них такое ощущение, что голоса тонут тут же, в этом влажном, волнисто-ватном тумане. Все чаще и пронзительнее трутся друг о друга льдины, и все громче треск разламывающихся льдин.

Вдруг раздается какой-то жуткий, придушенный голос, будто вздох умирающего человека. Лааса охватывает страх, резкая дрожь пробегает по спине, сверху вниз, однако Антон успокаивает — это сирена Кообассяяреского маяка. Он прислушивается к ее повторяющемуся реву, затем определяет, в каком направлении им надо двигаться, — если течение останется прежним, то оно должно вынести их льдину к Кообассяярескому выступу.

В Антоне пробудился закаленный опасностями человек. Желание выжить отметает все другое в сторону, и он уже прикидывает, нельзя ли из лыж Лааса, своих финских санок и льдин скомбинировать какую-то несущую опору, которая бы не зависела целиком от воли течения. Несколькими ударами топора он отбивает у санок длинные железные полозья, которыми собирается соединить льдины, и отправляется искать глыбины потолще.

— Сходи посмотри с той стороны! — приказывает он Лаасу с жесткостью в голосе, словно между ними ничего и не было. — Надень лыжи, будет надежнее!

И Лаас идет, пытаясь углядеть край льдины и простукать палкой ее толщину.

Раздается новый треск. Лаас мгновенно оборачивается и в тот же миг видит проваливающегося в воду Антона. Волоча лыжи, бежит ему на помощь, но льдина под ним раскололась на несколько частей. Он перескакивает через первую трещину, но другая разошлась уже слишком широко — не перескочишь.

Антон барахтается между льдинами: как только он ухватывается за какую-нибудь, она тут же ломается.

— Гнилая, черт! Что, не можешь перейти? Кинь лыжину! — кричит Антон.

Лаас бросает, но столь неловко, что она угождает в воду и, прежде чем Антон хватает ее, отплывает в сторону.

— Мимо бросаешь! Черт побери, неужто глаз нету! Давай с наветренной стороны, тогда я ее выловлю.

Лаас пытается бросить другую лыжу как можно лучше, примеривается, размахивается, но в момент броска его собственная нога проваливается сквозь лед. Замах был слишком сильный, он валится на бок между льдинами, и холодная вода с головой окатывает его. Инстинктивно старается ухватиться за что-нибудь, и вот уже пальцы левой руки уцепились за острый край ледяной глыбы. Но происходит то же, что и с Антоном: каждая льдина, за которую он хватается, ускользает, и наконец вокруг лишь одно ледяное крошево. Он не может глянуть в сторону Антона, только слышит, как тот начинает звать на помощь, и сам принимается кричать.

Опять раздаются в тумане крики двух мужчин. Смертельный страх сковывает, они кричат, уже не слыша друг друга. Устают, кровь стынет в их жилах, и жуткий рев сирены Кообассяяреского маяка, казалось, доносится теперь из глубины, которая притягивает их к себе. Бьется одна лишь мысль: удержаться, удержаться хотя бы еще мгновенье, одно всего мгновенье.

Вдруг Лаас видит что-то узкое и желтое. Палка, лыжная палка — это она там, за ледяным крошевом, как же он раньше не видел ее. Дотянуться бы до нее! И он начинает изо всех сил перемещаться в ту сторону. Ничего не слышит, его свинцовые руки и ноги ничего не чувствуют, лишь видит: там палка, с острым железным наконечником. Тянется к ней скрюченной, посиневшей от холода рукой. Средний, указательный палец касаются дерева. Наконец палка в руке, и пальцы крепко вцепляются в нее.

Безумное желание достать палку оживило бесчувственное тело, и от сознания одержанной победы напряглась воля. Удерживаясь левой рукой за льдину, он тянется вперед, как можно дальше утыкая острый конец в толстый лед. Это ему удается, палка не выскальзывает, и он хватается за нее обеими руками, стараясь вытянуть на льдину свое отяжелевшее тело. Но хрупкая льдина трескается, и он снова проваливается в воду.

Одежда стала тяжелой, и к ногам, казалось, привязаны натянутые резиновые шнуры, которые тащат его вниз. Не будь в руках у него палки, он бы давно уже пошел на дно. Но теперь палка приросла к руке, стала частью его тела, она зацепляется за льдины и не дает ему окончательно провалиться. Затем приходит отупение, перед глазами плывут сумбурные картины, он видит лодку, которая плывет к нему, где-то развеваются на ветру красные знамена, заходящее желтое солнце искрится между высоких скал.

Что-то ударяет его по затылку, и он уходит под воду. Тону, умираю, надо мной лед, проносится в голове. Вода заливает рот, но льдина соскальзывает с него, и, изрыгнув из себя воду, Лаас снова дышит. Его сковывает безумный страх, он кричит и не слышит