Свой остров - Ааду Хинт

своего голоса, в кровь раздирает об острые льдины руки. Ясно сознает, что спасение в нем самом. Надо собрать в кулак волю. Прежде всего воля проясняет разум. Лаас уже напрасно не барахтается, перестает кричать, начинает искать выход. Каким-то образом ему удается подобраться в ледяном крошеве к большой льдине. Теперь он уже не пытается вбить туда палку, лишь долбит дырочки для своих бесчувственных пальцев, кладет палку одним концом на большую льдину, другим концом на соседнюю глыбину, и — лед больше не проламывается.

Господи помилуй!

Когда он принимается запрокидывать на льдину вторую ногу, то начинает механически повторять осевшую где-то в тайниках памяти бабушкину мольбу: «Иисусе, помоги, Иисусе, Иисусе». Он нащупывает палку. И выволакивает себя из последних сил на льдину, хочет сесть, но не может. Слышит только, что Антон больше не кричит. Кажется, что где-то, в ледяном месиве, шуршит лодка, и теряет сознание.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Лей еще спирту — растирай ноги!

— Ничего, оттаивает, сколько же это он пробыл там — я смотрел, когда его в лодку перевалили, может, еще и придет в сознание.

Лаас открывает глаза. Крупное, обросшее лицо, серьезные, жесткие глаза — Нигулас Кийгари. Юри, муж Малль. Низкий потолок и вокруг много-много голов, глаз, бород.

— О, смотри, один уже ожил, — радуется начальник кордона. И тут же на лице появляется тревога: — Где Антон — пошел назад?

«Где Антон?» — в мыслях повторяет Лаас.

— Неужели не помнишь, вместе шли, я останавливал вас. Он пошел назад?

— Антон — да, Антон. Мы были вместе.

— Но где же он тогда, повернул назад?

— Нет, мы были вместе.

— Были вместе? Но сейчас его нет здесь. Куда же он делся?

И только теперь включается в работу уставший от большого напряжения мозг. Лаасу все вспоминается, все разом становится ясно, понимает, почему оказались тут эти люди, почему он находится в хибаре кийгариского Нигуласа. Рывком садится.

— Разве его не было! Да ищите же! Он провалился раньше меня, я бросил ему лыжу и сам провалился. Идите, он звал на помощь, скорее! — Лаас почти кричит.

Тишина стоит в комнате, наконец начальник кордона говорит:

— Лодки вернулись. Ладно, пойдем еще посмотрим! Черт возьми, чем только люди думают! Я ведь кричал, несколько раз! — И, сердито ругаясь, выходит.

Лишь Юри и еще две женщины остаются врачевать, остальные мужики, кийгариский Нигулас тоже, уходят вслед за лейтенантом. Лаас хочет подняться, но голова гудит и в ногах и руках, когда он ими двигает, острая боль.

...Где Антон? Как все произошло? Не поймал лыжину, я бросил мимо. Но другую, эту-то я ведь бросил очень хорошо, как только мог.

...А первую лыжу разве я бросил как следует, — начинает кружить в его голове мысль, которая снова и снова возвращается. Трещина была еще совсем узкой, и Антон рядом. Не криворукий же он. Или я не хотел? Разве я бросил как следует? И ему вспомнились все те моменты, когда он желал Антону смерти. Разве он и сегодня, когда они были вдвоем на льдине, не надеялся втайне на это...

Из поселка приезжают вызванные на место доктор и констебль, с моря, никого не обнаружив, возвращаются мужики. Одна лодка подобрала их ружья, другая — лыжину Лааса, но Антона не обнаружили. Просмотрели все льдины до самого Кообассяяреского выступа, по берегу прошли и того дальше, моторная лодка бороздила даже открытое море.

Погиб?

Да, был ответ. Женщины вытирают слезы.

— Значит, вы бросили лыжу и в тот же миг провалились в воду? — спрашивает констебль.

— Да, — отвечает Лаас.

— И тогда услышали, что Саулин зовет на помощь, и сами стали кричать?

— Да, — отвечает Лаас. И в хибаре Нигуласа воцаряется тишина.

— Больше ничего не знаете?

— Ничего.

И это вносит констебль в протокол, Лаас, удерживая карандаш ноющими пальцами, подписывается.

Люди покидают хибару Нигуласа, уезжают и доктор с констеблем. Мать на телеге приезжает за Лаасом. Нигулас, с обросшей, свисающей седой бородой, стоит возле своего дома и смотрит вслед.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Плечи Мийи содрогаются от рыданий. Она сидит за рабочим столом Лааса и уже закапала слезами карту дорог.

— Где Антон? — в отчаянии снова спрашивает она, и всю ее охватывают болезненные судороги.

— Мийя... я же сказал... Все, что я знаю...

— Антон, Антон! — Мийя в отчаянии.

Лаасу это вдвойне больно. Он не осмеливается утешать ее, подавленный, он выслушивает ее горькие причитания по своему мужу и отцу детей.

Наконец Мийя перестает плакать, взгляд становится жестким, она поднимается и подходит к Лаасу:

— Как это было? Ты знаешь это лучше всего!

— Мийя, я не знаю больше ничего.

— Не лги, я уверена, ты знаешь...

Она стоит перед ним, бледная, дрожащая от боли и злости. Затем безмолвно поворачивается и уходит.

Лаас остается сидеть за столом. Что-то мучает и жжет его нутро.

...бросил ли я как следует...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Ветер унес весь лед из залива и моря. Но труп Саулина все еще не найден.

— Госпожа дома? — спрашивает Лаас.

— Ага, — отвечает косоглазая служанка.

Лаас стучится в комнату Мийи.

— Да, — слышится оттуда.

Мийя поднимается и остается стоять возле стола.

— Что тебе надо? — спрашивает она.

Лаас, ссутулившийся, сгорбленный, с горящими глазами, мучительно смотрит на двери. Мийя закрывает их и насмешливо спрашивает:

— Раньше объявлял на весь мир, с чего это вдруг стал таким скрытным?

— Ты не должна... ты видишь, я...

— Да, ты... очень чувствительный...

— Мийя,