Свой остров - Ааду Хинт

зачем ты бьешь меня, пользы тебе от этого никакой. Я не все сказал... Когда мы оказались на льдине, твой муж спросил меня, находились мы с тобой... ну... я сказал, что ты была моей женой и что у нас с тобой тоже мог быть ребенок... Тогда Антон хотел ударить меня... и не ударил, потому что мы были на льдине и стали звать на помощь. А потом...

Он чувствует, что она ждет продолжения, он должен рассказать все.

— Потом, когда он очутился в воде... я, наверное, не совсем хорошо лыжину...

Теперь это сказано, и ему спокойней. Мийя все еще стоит неподвижно, опершись узкой белой рукой о край черного письменного стола. Потом довольно холодно, безразлично, не оборачиваясь к Лаасу, спрашивает:

— И теперь думаешь, что убил Антона?

— Я не знаю.

— А зачем говоришь? Ты кинул лыжину, старался, и сам ведь провалился.

— Но первую лыжину я кинул не так хорошо, если бы я бросил как следует, он бы выбрался на льдину. Тогда и трещина была еще узкой.

— Ты был просто растерян, мог сам утонуть.

В глазах Лааса появляются искорки жизни. Может, его оправдают, ведь и на самом деле все было так, как он рассказывает, он и не мог лучше кинуть. Но по-прежнему сосредоточенное, строгое лицо Мийи пугает его.

— Ты не убивал его, но убил все равно. Я была для него всем, он верил каждому моему слову. Ему говорили о нас. Он был в отчаянии, сомневался, но верил мне. Еще до знакомства со мной он изуверился в жизни и в людях. Думал только обо мне и детях. Ты же своей похвальбой все разрушил. Он умер еще до того, как утонул. Он и не хотел спасаться, и не нужна ему была твоя лыжина, мог бы выбраться и без нее, он был сильнее тебя и...

Мрачная, тяжелая тишина повисла в комнате, будто в зале суда после вынесения приговора. Виновный сидит оцепенело, рот его приоткрыт и голова склоняется все ниже. Час его пробил. Лаас поднимается, Мийя не становится ласковей и дружелюбней, не велит ему сесть, хотя его блуждающий взгляд все еще обращен к ней.

Во дворе слышатся детские голоса и беготня, дети, видно, еще не осознали горя.

— Уходи! И не убивай своим бахвальством меня и детей моих!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Он идет и идет.

«...Ты все равно убил его» — эти слова сверлят его мозг. Вначале он повторяет их механически, так, как произнесла их Мийя или сам бы он произнес, адресуя их кому-то другому. Он еще не совсем понимает, что к чему, эти пять слов образуют сложную математическую формулу, которая для каждого обретает свое самостоятельное значение. Временами к этой формуле цепляется и прежняя загадка: кинул ли я как следует?..

Вечер. Он вновь будто без русла реки, которая течет как попало и воды которой подхватываются другими водами и поглощаются земными расщелинами.

Мийя говорит, что я кинул лыжину как надо, но ведь она не видела... Одна рука помогала Антону, а другая убивала, потому что мысль об убийстве сидела в нем и лишала сил, чтобы прийти на помощь.

Ночь опускается над. дорогой и лесом.

...Ты все равно убил его... хвастался своими мужскими победами, ты извел Антона, ему больше ничего не оставалось...

Я не хвастался, Мийя, сказал только то, что было.

...Этим ты его и убил... ты все равно убил его!!!

Огненными буквами прочерчены эти слова над лесом, звучат, как рев жуткой сирены, как скрежет трущихся льдин!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«...Не говори другим!» — слышится ему запрет Юулы. А не то ли самое двадцать лет спустя сказала Мийя: похвальбой своей ты все равно убил Антона... Кийгариский Нигулас рубил шашкой, а ты, Лаас Раун, убивал словами. Это ужасно. Он, Лаас Раун, так же как и Нигулас Кийгари, — из одного края. Ванатоаский Том — пес, горбатая собака. Горбатых исправляет могила...

Он весь горит, но его не отпускают от себя Кообассяяреский выступ и высокий кийгариский берег. И он крадется туда, страшась раскатистого рыбацкого разноголосья и встречных людей.

Солнце уже скатывается за море, и стоит на открытом пространстве лачуга Нигуласа Кийгари.

Лаас украдкой пробирается в ворота, поднимает высоко ноги, чтобы не было слышно шагов. Подкрадывается к окну, заглядывает и отшатывается. Боже милостивый! Дом пустой... пустой!

Отпрянул назад и, гонимый ужасом, бежит. Но все равно вокруг него пустота. Больше не может, останавливается, дрожа от усталости и страха, и опускается на камень, обхватив руками голову.

Вдруг доносятся чьи-то шаги, кажется, будто земля внутри полая. Лаас встает и сходит с дорожки. Пропускает высокого, сухопарого старика, затем бежит за ним вслед и кричит:

— Куда ты ходил?

Нигулас оборачивается и оглядывает его.

— Куда ты ходил? — кричит снова Лаас, руки его сжаты в кулаки, глаза горят.

— Ходил сети ставить, — тихо, мягко и дружески говорит Нигулас. — Запоздал.

Поняв, что парень не в себе, Нигулас внимательно оглядывает его.

— Ты больной, Лаас. На войне один мужик тоже вот так, разорвалась бомба, две недели страхом мучился. Доктора лечили. Но господь вразумил, и все прошло. А как у тебя с этим?

— Не нахожу покоя...

— Да, докторская мудрость тут не поможет.

— А ты его... не нашел в море?

— Нет, где уж мне.

— Если его найдут, я думаю, мне станет легче.

Они подошли к домику Нигуласа. Старик любезно приглашает войти, не так еще поздно, успеется домой, может дать с собой фонарь. Крохотная, бедная бревенчатая комнатка — на удивление чистая, с низким потолком, под веселым желтым абажуром лампа, на стенах — сети, Библия на полке.

Лаасу приятно дружеское расположение Нигуласа. Когда Нигулас перед едой встает и бормочет благодарственную молитву хлебу, Лаас тоже поднимается, складывает руки и