Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

— быть с Ним, то есть любить Его и чтобы Он принял мою любовь. Но не любить Его я не могу, любовь не зависит от моей воли, просто или любишь, или не любишь. Если же люблю и верю в Его любовь, то как я могу просить Его о спасении моей души? Не маловерие ли это? И еще: чтобы не потерять свою душу, ее надо возненавидеть. Тогда о чем просить? В заботах о своей душе часто есть расчет, иногда бессознательный. Затем, материализация Царствия Небесного — Его обители и психологизм: я прошу, чтобы мне было хорошо. Но разве я знаю, что мне хорошо? Из трех: вера, надежда, любовь — апостол Павел говорит: важнее всех любовь. Но разве он говорит о естественной любви? Нет, о любви, освященной верой. Но просить этой любви, кажется, нехорошо и бессмысленно. Апостол Павел говорит, что она останется и тогда, когда мы увидим не гадательно и не через тусклое стекло, но лицом к лицу, и вера тогда станет непосредственным видением, а сейчас не всегда бывает такой. Любовь же, если освящена верой, и у нас уже явная и полное видение. Можно сказать, что любовь, освященная верой, это трансцендентное и одновременно уже полностью имманентное, а вера — трансцендентальное, a priori любви по благодати. Вера иногда ослабевает, иногда Бог как бы оставляет меня или {испытывает} искушает, как Авраама, чтобы я стал опытнее в вере, любовь же никогда не оставляет. Поэтому любовь — общий корень и природного, естественного, и сверхприродного, сверхъестественного, Божьего. Вера же — принцип только сверхприродного, Божьего, и без веры общее основание — любовь разделяется и остается только естественное. Поэтому одного только прошу у Тебя: укрепи меня в вере, дай непрерывную живую веру, непрерывное бодрствование и еще дай мне знак Фомы, и как жало в плоть, и как второй знак, и как ответ на мои недоумения, и как поддержку и подкрепление в вере.

Любовь — основание и реализация и царства природы, и царства Благодати, поэтому общий корень всего Божественного домостроительства от ветхого Адама до нового, и доныне, и навеки. Но без веры, не освященная верой, будет только корнем царства природы, и большей частью эта естественная любовь к некоторым есть безразличие, а часто и ненависть к другим. Но верой Бог благословляет и освящает естественную любовь, и тогда она не плод веры, но сама вера, явная, открывшаяся — моя благодарность Богу за Его дар мне.

Вера — дар, даром получаемый, любовь — благодарность за этот дар, и если вера живая или любовь деятельная, то неотделимо одно от другого. Но мертвая вера — суеверие, а не освященная верой любовь — не деятельная, а природная, даже если и сопровождается деятельной суетой: эгоизм личный, семейный, сословный, национальный, интернациональный или космополитический, в конце концов всё равно — гуманизм.

7 июня. Почему так редко видишь во сне то, что хочешь видеть, вернее так, как хочешь видеть, и видишь так, как не хочешь видеть, хотя бы думал об этом целый день и целые дни? Может, это инстинкт самосохранения — инстинкт моего тела смерти, защищающегося от меня, чтобы сон не стал для меня жизнью, а жизнь — нудным сном? Или наоборот: дух хочет, чтобы душа бодрствовала и не поддавалась наркотическому действию сна?

10 июня. Уже давно я сказал, что в жизни не чувствую себя как дома. Но оставался еще экстенсивно небольшой уголочек жизни, бесконечный интенсивно, — мама, где я чувствовал себя как дома. А теперь и дома не чувствую себя как дома. Но ведь так и должно быть для того, кто положил руку на плуг и не оглядывается назад, и чтобы негде было приклонить голову.

17 июня. Сон: мама опять больна, ей очень плохо. Опять не уберегли, думаю я, теперь в ее могиле будет два гроба.

24 июня. Если А, то В, если В, то С… И когда доходят до L, М, N, то бывает, что забывают о первом — А, ради которого строится вся система. Если так бывает в философии и особенно в теологии, то это мертвая система. И у меня сейчас так практически.

1 июля. Поздно вечером мне захотелось есть. Я пошел на кухню поискать чего-либо. Но, придя на кухню, подумал: вот гадина, есть захотел, и уже не хотелось есть.

10 августа. Кладбище. Господи, Господи. Да не усохнет душа моя, на что Тебе усохшая душа? И сейчас, Господи, бывает страшно, как и тогда, и я бегу от страшного. Дай мне силу не бежать от страшного, дай мне постоянное жало в плоть, чтобы всё время жало в плоть, чтобы всегда была та же боль, чтобы не усохла душа моя. И я верю, что не только Тебе, но и ей нужна моя неусохшая душа, чтобы всегда была и мысль, и память, и молитва о ней. Господи, Твоя вечная память не человеческая, и нет в Тебе разделения человеческого, и Твоя вечная память есть вечная жизнь — о чем Ты подумаешь, то и есть, и мне дай частицу Твоей вечной памяти, и я верю, это нужно и ей, и мне, чтобы не усохла душа моя, чтобы я не бежал от страшного, чтобы всегда был страх Божий. В этом Твое милосердие, этим я живу, да не усохнет душа моя.

12 августа. По-прежнему страшно, и виноват, кажется, я сам. Может, это своеволие и гордыня ума. Кьеркегор вышел из церкви, чтобы быть в ситуации одновременности с Христом, а я для этого же хотел бы совершить обратный путь: войти в церковь. Тогда, может быть, был бы покой, и я не терял бы Тебя, как сейчас. И был бы верный внешний критерий для моего мнения и ограничения его. А может, это снова только моя уловка, чтобы оглядываться назад. Оглядывание назад: курение, пустая мысль, чтение часто {ненужных мне} пустых книг, и всё это, чтобы не продумать до конца страшного, когда станет так страшно, что время остановится. Господи, пусть будет еще хуже, еще страшнее и помоги мне, дай знак Фомы.

Должна быть внутренняя пустыня.

15 августа. {Сон.} Я сидел на кровати рядом с мамой, обняв ее. Мы оба не знали еще, что случилось. Потом звонок — пришла дачная хозяйка узнать, поедем ли мы в этом году на дачу. Я сказал: не поедем, мама больна. И вдруг, как молния с неба: не больна, умерла.