Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

живая вера в Бога и в искупительную жертву Христа также и веру в мою призванность, а не только званность? Можно ли отделить веру в Христа и Его бесконечную любовь и в то, что Он сказал «дабы всякий верующий в Него не погиб, а имел жизнь вечную», — от веры, что и меня Он принял от века в жизнь вечную?

Верую, Господи, помоги моему неверию.

9 сентября. Уже очень давно у меня бывают состояния сомнения относительно себя самого, своей отверженности: мне кажется, что именно мне дано что-то знать, чего не знают другие, дано знание какого-то блага, но вкусить его мне не дано. Не то чтобы я знал его рассудочно, оно открывалось мне непосредственно, и нередко я и вкушал его, и Ты был со мною, и всё же мне казалось, что полного вкушения — вечной жизни — я не удостоен. Это не связано с моей греховностью или окаянством, или, скорее, это и есть моя греховность и мое окаянство, моя пустота. И в то же время непосредственно в этом я не виноват, это не зависит от меня: кто-то должен сообщить, но сообщивший уже непричастен к тому, что сообщит. Мне казалось — в этом вся моя философия, — что я больше или лучше других понял Благую весть о Царствии Небесном, но именно это понимание помимо моей воли изгнало меня из Царствия Небесного. Не вообще это понимание изгоняет из Царствия Небесного, наоборот, оно приводит, но тот, кто первый поймет и сообщит, тот потеряет реальную связь с Ним — вкушение, причастие, — а других приведет к Нему. Первый понявший глубже Благую весть извержен, может, это греховность древа познания, но извержение или отвержение относится только к первому, кто поймет; потому что само это понимание — благо, так как понимание Благой вести. Первый понявший — жертва. Это ощущение отверженности или изверженности было у меня чуть ли не с детства, и несмотря на то, что до войны у меня были дружеские ноуменальные отношения, какие редко у кого бывают, но и с ними — Л., В., X., О. — у меня бывали иногда ощущения отделенности и от них. Вот это ощущение отделенности, неоткрытости другим, несмотря на глубочайшее желание открыться (добавление к «Чем я противен»), непричастности к «общению святых», и есть моя практическая отверженность — следствие онтологической отверженности. Может, для того чтобы увидеть, надо быть не только внутри, но и вне, и я чаще и больше вне. А может, это просто гордыня. И единственное мое утешение — моя ноуменальная любовь к маме. Здесь я был не вне, а внутри, и Ты был между нами и с нами. Помоги мне, Господи, сейчас очень трудно мне без нее, совсем я отвержен, помоги, Господи.

Это бедность моей любви. В моей единственной ноуменальной любви через нее Ты заполнял Собою мою пустоту и нищету. Заполни Собою, Господи, сейчас мою пустоту, сейчас, когда я потерял возможность прежней деятельной любви, а для новой уже нет сил, в той я истощил всю свою любовь. Я знаю, это грех, это бедность моей любви, прости меня, Господи, заполни Собою мою пустоту.

10 сентября. Причина, или корень, моей отверженности в том, что я думаю. Вот у меня какое-то состояние. Я не могу долго оставаться в нем, потому что начинаю его исследовать-обдумывать. Тогда я уже не в нем, а вне его, и его уже нет. В результате исследования (например, Л, Р, П, Т), мне кажется, нет погрешности, кроме разве небольшой; может, я не так подхожу к ним, может, в самом подходе есть некоторая нечистота или неглубина? Сказывается ли в результатах? Я не говорю уже о других моих грехах, я говорю только о корне моей отверженности. А корень в том, что я не могу остаться внутри и вкушать, потому что меня тянет увидеть извне и понять, и вот я вне. Но не к этому ли Ты и предназначил меня и избрал меня, и пристойно ли мне, горшку в руках горшечника, спорить с Тобою, на какие нужды Ты меня предназначил и изверг, чтобы я был больше вне, чем внутри? Я не оправдываюсь, я знаю свои грехи, свою окаянность, свою вину и перед нею, и перед Тобою, я говорю только о корне моей отверженности, о моем несчастье — о невозможности остаться внутри, о том, как я всё время извергаюсь вон, вовне, и от этого же невозможность мне открыться другим и Лиде, и в своем открывании я извергаюсь вовне открывания, кроме моей единственной ноуменальной любви, которую Ты дал мне. Но и там я недостаточно открылся, сколько ноуменального не сделал явным, и как каюсь сейчас.

Может, я и ошибаюсь, может, это извержение вон и есть мое окаянство, но не есть ли и это извержение вон — мое предназначение, не предназначил ли Ты меня к этому, ведь я не могу не думать и думаю о Тебе же, и уже не я, а Ты субъект моей мысли, а я извергнут вон. Я не оправдываюсь, я только ищу корень своей отверженности — извержения вон, и сейчас, когда я много раз в день, каждый день вспоминаю ее — с ней я был внутри, — я думаю, что мне делать, как оставаться внутри без нее и не быть изверженным вон. Помоги, Господи.

Кладбище. Я шел и думал, и не я думал, а думалось, и я был не вне, а внутри. Я был под Твоим руководством и в Твоем руководстве. И я видел, что это было всегда, от первых дней, как я помню. И еще я думал: как мудро Ты устроил. Предположим, можно было бы доказать: нет случая, всё — Твое Провидение. Но ведь доказательство Провидения детерминировало бы его: доказанное детерминировано. Но ведь и опровергнуть его тоже нельзя. Ты оставил мне абсолютную свободу увидеть Твое Провидение, Твое предопределение от века, абсолютную свободу принять его. Но, и не приняв Тебя, я принимаю Тебя: извергнутый вовне, в свободу выбора, я скован его необходимостью, раб греха, но Ты по-прежнему ведешь меня и извергаешь, чтобы вразумить и принять. Ведь свобода выбора — двойное рабство: рабство мотива и детерминизм формы выбора, тогда определено Тобою же — как будто бы свободно, по моим прихотям, на самом же деле Тобою против моей воли. Потому что в грехе моя воля — не принять Твое руководство, в грехе я иду против Тебя, свободно выбираю, Ты же, оставляя мне до времени верить в мою мнимую свободу выбора, руководишь мною по-Своему, а не по-моему,