Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

15 октября. Если я должен сораспяться Христу, то, во-первых, Страсти Господни и Евхаристия должны стать для меня личным и, во-вторых, снизу вверх: в себе самом я должен найти, увидеть и почувствовать свою рану и отожествить ее с раной, в которую Фома хотел вложить перст свой. Живая вера сразу и сверху вниз и снизу вверх: Страсти Господни — мои страсти, и в моих я нашел Страсти Господни. Поэтому эта неделя для меня страстная. Но если личное, самое личное останется вне веры, то вера мертвая. И снова те же вопросы: отвергнуть ли всё личное? И если отвергнуть, то останется ли живая, личная вера? Если же я что как ничто, и отвергнуть всякое конечное что, и индивидуально само отвержение, то не останется никакого интенциального отношения. Но разве вполне ноуменальное отношение, ноуменальная любовь интенциальна? И конечное ты — не предмет и не объект отношения, но именно ты, сотворенное Тобою по образу и подобию Твоему. Может, оно и возникает, и существует через Тебя и в Тебе или Ты через ноуменальное конечное ты определяешь и мое личное, ноуменальное отношение к Тебе?

Не отвергается всё личное, если оно переносится на Тебя, к Тебе не менее личное отношение, и не станет оно безличным, если будет только к Тебе. Но также: где двое или трое собраны во имя Твое, там будешь и Ты. Помоги мне, Господи, в эту мою Страстную неделю, дай знак Фомы.

16 октября. {Сон.} Мама лежит на столе, живая или нет, я не могу понять. Ее накрывают с головою простыней и еще серым холстом, который плотно подтыкают под нее. Если бы еще только простыней, думаю я, а так ведь может задохнуться. Холст движется — это мама глубоко вздохнула. Я не могу понять: если она умерла, то это не имеет значения, а если не умерла? Надо что-то сделать, что-то сказать, но я ничего не могу сказать, весь сосредоточился, упорно думаю. Уже просыпаясь, я понял: ничего не надо говорить, я сам разверну холст.

17 октября. С самого утра, а сейчас уже три часа дня, какое-то парение ума и мысли, мечтание. Мысли иногда хорошие, иногда нехорошие, но без всякого разбора и контроля, иногда умные, иногда глупые толпятся во мне, мешают думать, быть с Тобою. Как будто бы кому-то другому, а не мне всё равно чем заполнить мой ум, только бы заполнить, и он заполняет. Какое-то бесовское горение ума, и, хотя плохих мыслей, кажется, нет, а иногда неглупые, всё же они закрывают меня от себя и от Тебя. Как будто уже кончилась моя Страстная неделя. Пусть она не кончится до самой смерти, помоги, Господи.

Я говорил: я сам должен отвергнуть себя. Во-первых, в четвертом выборе через ноуменальное отношение к ты я отвергаю себя. Но кто этот я? Тожественен ли мне самому? Чистый я сам — полюс интенциального отношения, само начало интенциальности, но так же сам свободный выбор. Но не Ты ли между я и ты, тогда Ты даешь мне силу отвергнуть себя, принять Тебя. Всё же я отвергаю, хотя бы в простом приятии, в акте абсолютной свободы. В каком отношении я абсолютной свободы и я сам свободного выбора? И во-вторых. «Сам» пугает меня, ведь может быть отречение от себя самого и в свободном выборе невыбора. Тогда это снова выбор, только формальный, что еще хуже: в вычищенное помещение бес возвращается и приводит с собою семь злейших бесов. И последнее для человека бывает хуже, чем первое.

Кто же я — я, любящий маму, я, любящий Тебя? Для меня это один я, я с постоянным жалом в плоть, любящий Тебя. И я грешник, противящийся Тебе, жестоковыйный, окаянный, тот же, любящий Тебя. Но любовь к маме, верность ей — что это: моя жестоковыйность или именно вера Тебе и любовь к Тебе? Мой ответ и желание Ты знаешь, помоги, Господи.

18 октября. Пусть будет мне жало в плоть до самой смерти, пусть моя Страстная неделя не кончится до последних моих дней, и пусть Воскресением моей Страстной недели будет мой последний день и воскресение к жизни вечной, если Ты дашь мне ее. Но прежде: все ее прегрешения вольные и невольные, Ты знаешь, на мне, и пусть будет ей хорошо. И просвети Лиду, помоги ей, и также Мише, и также всем, и мне, окаянному, пусть сильнее будет жало в плоть, и пусть продолжается моя Страстная неделя до последнего дня. Укрепи меня, Господи, в боли и в вере, дай знак Фомы.

19 октября. Кладбище. Господи, Боже мой, всё принимаю, всё принимаю с радостью, и боль, и жало в плоть, и физические боли, всё хорошо. Господи, пусть будет и ей хорошо, дай ей место в Царствии Твоем, пусть она будет в Радости Твоей, как и я, Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, как Ты был всегда между мною и ею, вместе с нами, так будь и дальше. И продли мою Страстную неделю до последнего моего дня, до воскресения в Тебе, чтобы она и я были в Твоем Воскресении. И помоги Л., и М., и всем, и мне, окаянному, поддержи меня сейчас, когда у меня нет земной поддержки и мне не на кого надеяться, кроме как на Тебя. Господи, усиль мою веру, дай силу веры в боли, дай знак Фомы, сохрани меня в Радости Твоей, Радости Господина моего, помоги нам, Господи.

И за нее, Господи, прошу Тебя, и ее прегрешения вольные и невольные, Ты знаешь, Господи, на мне. И ей дай место в Царствии Твоем и примири их там. Помоги нам, Господи, дай силу Твою в боли и в вере.

20 октября. Есть два состояния: Р — это радость, переливающая через край, одна только радость и еще радость-страдание, радость и меч, пронзающий душу, рана, в которую я вкладываю перст мой, — Твоя и моя рана. В обоих случаях дистанция между мною и Богом сокращается до нуля, но в первом случае я, скорее, в Нем, а во втором — Он рядом со мною, и здесь отношение грешника к его Искупителю и Твое руководство. Я рассуждаю сейчас как бы извне, и всё же я внутри, в Твоем руководстве. Не извергни меня вон, Господи, сохрани меня в моей Страстной неделе, в радости-страдании.

20 октября. Бывает, что человек слицемерит, чтобы покрасоваться. А я в мыслях сделал наоборот, то есть слицемерил наоборот. Даже не я