Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

это сделал, сделалось, я не знаю как. И стало так нехорошо, как давно не было, никогда не было, и мне казалось, что я схожу с ума. И я сказал: оставил Ты меня, нет Тебя снова, совсем нет. И стало как чудо, Ты снова здесь со мною. Когда я вспоминаю, что было 10 минут тому назад, я не понимаю ни того, что было, ни того, что стало. Было так плохо, что хуже не могло уж быть, я подумал такое, что и повторять не хочу. Не я подумал, подумалось, бес шепнул, а я испугался, отчаялся, и стало совсем плохо. Потом просил помощи и получил, почти сразу получил. Это было чудо. Я очень испугался, когда мелькнула не моя мысль, не я подумал, а она сама пришла, и мне показалось, что я схожу с ума. Потому что сойти с ума — это то же, что потерять Бога, то есть когда Он оставит. Я просил помощи и получил. Это было чудо. Не оставь меня, Господи.

22 октября. Снова напишу, что было вчера. Было нехорошо, в особенности к вечеру. А полпервого я пошел на кухню, и вдруг мне пришла на ум не моя мысль. Не я подумал, а именно пришла не моя мысль, ничего подобного я никогда не думал. И я стал не я, не моя мысль вытеснила меня. Я страшно испугался, я не стал что как ничто, а просто ничто, ничто второе, само ничто, так как Бог меня оставил, совсем оставил, Бога не было. Я решил, что я схожу с ума, потому что, когда Бог совсем оставляет человека, он сходит с ума. Я подумал: больше ни слова не напишу, ничего не буду говорить, кроме самого необходимого, о настоящем не буду говорить, потому что я потерял его, его нет, ничего не осталось. И я стал молиться, уже ничего не зная, не понимая, в полном сокрушении. И почти сразу же стало как чудо, свершилось чудо: я ясно почувствовал, как Он снова стал рядом со мною и вынул из меня, убрал из моего ума не мою мысль. Да святится имя Твое, Господи, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как и на небе.

23 октября. Ночью, после того как Ты убрал не мою мысль, я думал, я просил: казни меня, и вот получил казнь; я говорил: я готов быть и отлученным от Тебя ради мамы, и вот отлучен. И это было так страшно, что казалось, я схожу с ума. Чего же я хочу, чего прошу? Казалось, получил просимое — самую большую казнь — и десяти минут не вытерпел, просил освободить меня от нее, и Ты освободил.

Ты оставлял меня за мое окаянство, когда же я начинал бояться, что Ты совсем оставил меня, Ты возвращался — Ты не хочешь смерти грешника. Но тогда было другое: я не боялся, что Ты совсем оставишь меня, но Ты совсем оставил меня, вера не от меня, непреодолима, дар Твой, и Ты убрал ее от меня, я перестал быть я, не моя мысль вытеснила меня. Потеряв Тебя, я потерял себя, в ужасе я стал просить маму, просить Сына Твоего Единородного помочь мне, и когда стал читать «Отче наш», еще не дошел, кажется, до третьей просьбы, как Ты явился и убрал не мою мысль.

Когда Ты совсем оставил меня, убрал свой дар, я стал молиться: значит, Ты не совсем оставил меня, не совсем убрал дар Свой? Потеряв веру, я стал молиться. Значит, я не верил, что потерял веру? Я боялся, что потерял веру, но оставалась надежда на Тебя? {Нет, никакой надежды не было, никакой веры. Была только вера, которая не верит, — в этом ее сила.} Значит, я всё же верил Тебе, верил, что нельзя потерять веру, хотя ее уже не было, верил против всякой очевидности, верил, что Ты вблизи сокрушенного сердцем и не уберешь совсем дар Твой? {Нет, и этого не было.} Я не верил, ничему не верил, и всё же верил.

Я потерял тогда всякую человеческую надежду, была полная безнадежность, полная безысходность, и тогда Ты пришел.

Когда Ты убрал от меня дар Твой, когда я потерял его на десять минут, меньше чем на десять минут, стало так, как будто я потерял себя, я перестал быть я. Но ведь я и должен, и хочу отречься от себя. Но здесь было не то. И я понял: я — я от Тебя, без Тебя я — не я, а я сам, и «я сам» вынести человеку невозможно. Отрекаюсь же от себя не я сам, а я, тожественный себе самому, я, который есть я, тожественный себе, я абсолютной свободы, тожественный я свободы выбора. Потому что совершает это не часть меня, а я в целом, и я абсолютной свободы есть я абсолютной свободы, тожественный я свободы выбора. И в этом тожестве я свободы выбора, то есть я сам, стало ничем, а я — уже в Тебе, я — что как ничто и Твоя воля уже моя воля. Без этого же отожествления не я, а я сам устраняю себя в выборе невыбора, и это формальное утверждение себя самого, а не устранение, не что как ничто, а второе ничто. Всё это я ощутил меньше чем за 10 минут: дар, который я имею от Тебя, — дар лица, то есть личности, потеря этого дара — бесовская безличность в не моей мысли, смрад греха в свободе выбора, в жизни, вернее в смерти без Тебя, в «я сам». Казни меня, Господи, казни еще больше, но дай силу веры, силу выдержать жизнь, не извергни меня совсем вон.

24 октября. Потеря блага еще больше убеждает в его ценности, если это не прихоть, а истинное благо, и я чувствую это уже второй год. Возвращение же утерянного хотя бы на 10 минут блага снова подтверждает его реальность. И хотя я и раньше, до не моей мысли, не сомневался, кажется, никогда в его реальности, сейчас я увидел как бы некоторую другую сторону реальности. Не только в чистой мысли, в боли и в бдении Ты со мной, но и когда оставляешь меня и казнишь, я еще чувствую Твою руку, поддерживающую и направляющую меня. Но когда мною овладела не моя мысль — что это было? Какое-то адское раздвоение: не моя мысль изгнала меня, кто же мучился и просил помощи? Казни меня, Господи,