О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

На тебя из той страны

Благосклонно смотрят деды:

Ты погиб не в день войны, —

В день победы!

Встретишь ты в полях Валгаллы

Всех, кому был в жизни люб.

Ты войдешь, пловец усталый,

Под веселый голос труб.

Там, с семьей других героев,

Уготован, ждет приют.

Все для игр и славных боев

Дни бесценные найдут.

Может быть, где отдых сладок,

Обретет душа твоя

Мир от тягостных загадок,

Вечных в бездне бытия[787].

С поэмой о Свене, разгадавшем тайну жизни и прославляемом голосами стихий, идеологически связано и стихотворение Брюсова «Старый викинг», опубликованное в том же поэтическом цикле:

Под ветром уклончивым парус скользил на просторе,

К Винландии внук его правил свой бег непреклонный,

И с каждым мгновеньем меж ними все ширилось море,

А голос морской разносился, как вопль похоронный.

Там, там, за простором воды неисчерпно-обильной,

Где Скрелингов остров, вновь грянут губящие битвы,

Ему же коснеть безопасно под кровлей могильной

Да слушать, как женщины робко лепечут молитвы![788]

Полагаем, что ранняя символистская поэма о викинге Свене, а также связанное с ней стихотворение Брюсова и являются литературными (или, можно сказать, мотивными) источниками вагнерианского «сказания» Багрицкого, включившего брюсовскую «полярную» тему в собственный мифопоэтический и биографический ряды и озвучившего ее на собственный лад[789]. Кульминацией «Сказания» оказывается небесное видение, соединяющего море и небо, легенду о Летучем Голландце с мифом о Валгалле, север с югом, музыку с поэзией, смерть и бессмертие:

Прыгай, судно!.. Видишь — над тобою

Тучи разверзаются, и в небе —

Топот, визг, сияние и грохот…

Воют воины… На жарких шлемах

Крылья раскрываются и хлещут,

Звякают щиты, в ножнах широких

Движутся мечи, и вверх воздеты

Пламенные копья… Слышишь, слышишь,

Древний ворон каркает, и волчий

Вой несется!.. Из какого жбана

Ты черпал клубящееся пиво,

Сумасшедший виночерпий? Жаркой

Горечью оно пошло по жилам,

Разгулялось в сердце, в кровь проникло

Дрожжевою силой, вылетая

Перегаром и хрипящей песней…[790]

Обратим внимание и на северо-западное направление движения корабля Багрицкого в финале поэмы:

И летит, и прыгает, и воет

Судно, и полощется на мачте

Тряпка черная, где человечий

Белый череп над двумя костями…

Ветр — в полотнище, и волны — в кузов,

Вымпел — в тучу. Поворот. Навстречу

Высятся полярные ворота,

И над волнами жаровней круглой

Солнце выдвигается, и воды

Атлантической пылают солью…[791]

Еще одним вероятным источником или стимулом «скандинавского воображения» Багрицкого могла стать вышедшая в 1917 году драматическая поэма «Гондла» (написана в 1916 г.)[792] оказавшего на него сильное влияние Николая Гумилева, герой которой, исландский конунг, упоминает загадочных скрелингов:

Даже скрелинги, псы, а не волки,

Нападая ночною порой,

Истребили за морем посёлки,

Обретённые некогда мной[793].

«Сумасшедшая» архитектура дворца Одина (имя хозяина Вальгаллы переводится как «повелитель безумных»[794]), чаша из черепа и безумный хмель валькирий упоминаются и в стихотворении Гумилева «Ольга», вышедшем в последнем сборнике поэта «Огненный столп» (1921):

Год за годом все неизбежней

Запевают в крови века,

Опьянен я тяжестью прежней

Скандинавского костяка.

Древних ратей воин отсталый,

К этой жизни затая вражду,

Сумасшедших сводов Валгаллы,

Славных битв и пиров я жду.

Вижу череп с брагой хмельною,

Бычьи розовые хребты,

И валькирией надо мною,

Ольга, Ольга, кружишь ты[795].

Но как в сознании Багрицкого соединилась тема Летучего Голландца со сказаниями исландских викингов? Е. П. Любарева считает, что по ассоциации с «Валькириями» Вагнера. Между тем последние не имеют никакого отношения к скандинавским мореходам и их странствиям. Выскажем предположение, что связующим звеном здесь послужил считающийся прообразом легенды о Летучем Голландце эпизод из навеянной исландскими сказаниями «Саги о Фритиофе Смелом» шведского поэта Э. Тегнера (1825), посвященный «ненавистному» пирату Соту (Сете), укравшему волшебный браслет и превратившемуся в живой труп, сидящий в огненном плаще на борту своего мертвого корабля[796]. Приведем эту сцену в переводе Я. К. Грота, ритмически близком к эпиграфу к «Сказанию…» Багрицкого:

… корабль насмоленный стоит там;

Якорь и мачты и реи на нем; высоко над кормою

Страшный сидит великан, одетый огненной ризой.

Мрачен сидит он и чистит клинок, запятнанный кровью,

Но не стирается кровь; добытое хищником злато

Грудами сложено вкруг; на руке его блещет запястье[797].

У Багрицкого:

…Знаешь ли ты сказание о Валгалле? / Ходят по морю викинги, скрекинги ходят по морю.

…Сходят валкирии — в облаке дыма, в пении крыльев за плечами.

…Знайте об этом, сидящие у огня, бродящие под парусами и стреляющие оленей!

В поэме Багрицкого таинственный капитан с охладевшими глазами является посетителям пошлого трактира в разодранном плаще, из-под которого он достает ароматную «жаркую розу» (эквивалент магического браслета или кольца), с помощью которой открывает обывателям иные миры и звуки:

И, осыпан снегом и овеян

Зимним ветром, встал пред стариками

Капитан таинственного судна.

Рыжекудрый и огромный, в драном

Он предстал в плаще, широколобой

И кудлатой головой вращая,

Рыжий пух, как ржавчина, пробился

На щеках опухших, и под шляпой

Чешуей глаза окоченели…

<…> Проплывали облака, вставали

Волны, и, дугою раскатившись,

Подымались и тонули звезды…

И сквозь этот запах и сквозь пенье

Все грубей и крепче выступали

Утлое окно, сырые бревна

Низких стен и грубая посуда…[798]

Я близорук и глуховат, но, кажется, что поэт описывает в этих стихах портрет самого автора «Летучего Голландца» и «Кольца нибелунгов» (см. ниже) и его чарующий («и восклицающий, и своенравный») музыкальный мир (примечательно, что Вагнер в своем эстетическом манифесте сравнивал напевы народной песни с «восхитительным запахом цветка»; вспомним также прекрасных дев-цветов, пытающихся очаровать рыцаря Парцефаля[799]).

Советский скальд

Следует подчеркнуть, что