О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

удалось нас утопить, от нас остался бы только один протокол осмотра трупов» (ДС, с. 386). И тут же импровизирует текст оного: «Оба тела лежат ногами к юго-востоку, а головами к северо-западу. На теле рваные раны, нанесенные, по-видимому, каким-то тупым орудием», то есть шахматными досками (Там же). «Труп первый, — цитирует Остап воображаемое заключение патологоанатома, — принадлежит мужчине лет пятидесяти пяти, одет в рваный люстриновый пиджак, старые брюки и старые сапоги. В кармане пиджака удостоверение на имя Конрада Карловича Михельсона»[740]. (Впоследствии этот мотив срезонирует в «Золотом теленке» в эпитафии Паниковскому — человеку без паспорта.) Самому себе Бендер выдумывает, как мы помним, совершенно иную — героико-романтическую — эпитафию, в которой экзотизирует собственную фамилию: «Здесь лежит известный теплотехник и истребитель Остап-Сулейман-Берта-Мария Бендер-бей, отец которого был турецко-подданным и умер, не оставив сыну своему Остапу-Сулейману ни малейшего наследства. Мать покойного была графиней и жила нетрудовыми доходами» (ДС, с. 386)[741].

О происхождении этого красивого имени, напоминающего экзотической полнозвучностью дважды упомянутого в «Двенадцати стульях» Хозе-Рауля-Капабланку-и-Грауперу, в свое время писал Илья Виницкий в статье «Что означает таинственная надпись на могиле Паниковского — „человек без паспорта“?»[742]. По мнению автора, «среднее» имя турецко-подданного «Берта-Мария» восходит к фельетону приятеля Ильфа и Петрова сатирика А. Рыклина «Под чужой фамилией», опубликованному в 1927 году в «Известиях». В этом фельетоне, начинавшемся словами «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Берте-Марии-Луизе», рассказывалось о несчастной жене чулочного фабриканта Берте-Марии Вайнхатен, урожденной Мейнзорген, которая, очевидно, в погоне за характерной для «золотых 20-х» модой на «неестественную худобу и плоскую грудь» довела себя до жестокой анорексии, которая чужда советским труженицам. «Возможно, — предполагает И. Виницкий, — что сын турецко-подданного демонстративно взял для своей эпитафии красивое имя этой несчастной жертвы буржуазной цивилизации, столь отличное от имен достойных и дородных советских работниц и крестьянок (никаких других Берт-Марий в советской прессе нам найти не удалось)»[743].

Говоря о предшественниках-однофамильцах (и возможных источниках) самого товарища Бендера, Виницкий, в частности, указывает, что среди проходивших по делу «Гуконовской панамы» (ГУКОН — главное управление коневодства и коннозаводства) в начале лета 1923 года («черных воронов», «хищников» и «стервятников», по определению прокурора Андрея Вышинского) был некий уполномоченный Наркомпрода Я. Бендер, давший инспектору РКИ взятку в шесть миллионов рублей за содействие в получении разрешения на покупку лошадей в Симбирской губернии. Верховный суд его оправдал. В свою очередь в «Гудке», где с 1923 года работал Илья Ильф, «тов. Бендер» был руководителем комячейки работников типографии. В той же газете во второй половине 20-х печатались сообщения некоего рабкора под именем «Бендер» (по всей видимости, это был чей-то псевдоним) и был напечатан иллюстрированный фельетон о богатырском храпе одного дежурного по станции по прозвищу «Бендер — босая пята» (31 октября 1924 года).

Упоминалась в советской прессе (правда, позднее) даже одна женщина «тов. Бендер» — активистка, председатель совета жен ИТР (инженерно-технических работников, а не исправительно-трудовых работ) и руководительница одного из кружков домохозяек. По мнению исследователя, фамилия «великого комбинатора» также ассоциировалась с популярными сенсационными изобретениями. В советских газетах 1920-х годов обсуждались и рекламировались «стрелочные фонари Бендера» и «ловушка Бендера», позволявшая за ночь поймать до десяти мышей. «Иными словами, — заключает Виницкий, — „суммарный“ семантический ореол этого имени в 20-е годы — что-то среднее» между жуликом-махинатором, советским активистом-оратором и изобретателем[744].

К наблюдениям Виницкого добавим, что в популярном романе Артура Ландсбергера «Золотая девятка» (Л., 1926; в оригинале — «Frau Dirne»), действие которого происходит в публичном доме, изображен писатель-дадаист Бендер, записывающий для книги «Les Cris des Femmes» [т. е. стенания женщин] издаваемые женщинами крики, которые порождает половая связь: «я собираю те возгласы высочайшего счастья, которые испускает женщина в момент любовной страсти, так сказать язык страсти или, вернее, даже ее лепет. <…> Так как именно в это мгновение она обнаруживает свою истинную сущность»[745]. Писатель Бендер предполагает, что иллюстрации к этой книге сделает австрийский художник-модернист Франц фон Байрос (1866–1924), известный своими стильными эротическими гравюрами и рисунками. Жаль, что последний не смог бы, ввиду собственной преждевременной кончины, создать декадентскую иллюстрацию на тему прощания «знойной женщины» Грицацуевой с неверным супругом: «— Караул!! — завопила вдова. Но Остап уже был в конце коридора. Он встал на подоконник, тяжело спрыгнул на влажную после ночного дождя землю и скрылся в блистающих физкультурных садах. На крики вдовы набрел проснувшийся сторож» (ДС, с. 302)[746].

Вернемся к фамилии Михельсон, начисто лишенной романтического ореола приписываемого своему воображаемому полному имени Остапом Бендером. Забавно, что дата несостоявшейся смерти администратора «гроссмейстера» очень близка к дате смерти реального торговца-нэпмана Владимира Карловича Михельсона — соответственно, 22 июня и 22 июля. Ничего больше о почившем мы не знаем, но похоже, что он действительно вышел «из конторы „Известий“», дав свои скучные отчество, фамилию и членство в профсоюзе одному из главных персонажей романа Ильфа и Петрова.

Зловунное зопуло

Не менее интересна и история двух альтернативных комических фамилий, которыми Остап дразнит своего незадачливого спутника. Пародийное (кощунственно-непристойное) Папа-Христозопуло представляет собой искаженную греческую фамилию Папахристопулос (Παπαχριστόπουλος; эту фамилию носил известный франко-греческий скульптор; в Одессе в начале XX века проживала Афина Христопуло — жена греческоподданного Христопуло Ивана; в 1920-е годы была известна сотрудница зоологической лаборатории Елена Афанасьевна Христопуло-Перепелкина, родившаяся в Балаклаве, на Лермонтовском курорте проживала Анастасия Евгеньевна Христопуло-Плоцкая). В пародийной версии этой фамилии греческое «Папа−» (означающее на самом деле «сын») едва ли не намекает на Бога-отца, а сочетание «зопуло» на любимое слово моей одесской бабушки. Любопытно, что часть этого богатого имени из «Двенадцати стульев» «Христозопуло» использовал в качестве псевдонима молодой Дмитрий Быков, переводивший в начале 1990-х американскую детективную литературу.

Что же касается фамилии Зловунóв (или, скорее, Зловýнов)[747], то она впервые была использована Евгением Петровым в юмористическом рассказе «Грехи прошлого» (1927) о двух начитавшихся американских авантюрных романов балбесах-налетчиках: «Тень Васильева сообщника Витьки Зловунова отделилась от серой стены и скользнула навстречу Василию. — Гав ду-ду, — приветствовал Витька своего патрона»[748]. Сам Витька взял себе из криминального чтива благородную фамилию Стенли, его товарищ Вася Заец назвался капитаном Реджинальдом Смитом, а свою возлюбленную Нюрку Брызжейко (имя означает часть брюшнины) окрестил прекрасной Вероникой. Последнюю друзья собирались похитить у «старого цербера-отца» и увезти на отобранные у банкира Я. М. Дантончика (хозяина трикотажного предприятия «Собственный труд») деньги на Соломоновы острова[749].

Между тем происхождение не существующей в природе фамилии Зловунов, как бы жаждущей благородной замены, практиковавшейся в 1920–1930-е годы[750], восходит к весьма неожиданному источнику — на этот раз литературному. В воспоминаниях детского писателя Николая Огнева (М. Г. Розанова; в 1920-е годы сотрудника «Гудка») «Из жизни