О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

Чигориным он не был, но в шахматы играл недурно. Постоянным партнером Грозного был боярин Бельский, которому он все забывал отрубить голову.

<…> Однажды он по обыкновению сел играть в шахматы. Бельский заявил:

— Шах королю!

В эту минуту Иоанн Васильевич упал на спинку кресла и умер.

Шахматному королю немедленно отрубили голову, а королеву, именуемую ферзем, сослали в дальний монастырь[703].

Скорее всего, появление маэстро Перекатова (вместе с Дузом-Хотимирским) на оранжевом дирижабле в «Двенадцати стульях» является комплиментарной шуткой молодых авторов «Гудка» Ильфа и Петрова, выразивших таким образом признательность своему земляку, ветерану отечественной сатиры и родоначальнику шахматной фельетонистики, «открывшему» глобально-политические перспективы этой игры. Возможно, что соавторы намекают здесь и на какую-то конкретную связь Перекатова-Оршера с шахматной кампанией по строительству самолета Крыленко (может быть, они с Дузом-Хотимирским деньги на него пожертвовали или выступили с какими-то призывами, которых нам пока не удалось обнаружить) и «военно-воздушным ажиотажем» второй половины 1920-х годов в целом (по словам исследовательницы, «советское небо 1920–1930-х годов заполонили самолеты, дирижабли, парящие гимнасты и парашютисты. Человек, глядящий в небо, — устойчивый мотив искусства тех лет»[704]).

Действительно, в 1926 году Н. Перекатов опубликовал в «Гудке» агитационный фельетон под названием «Даешь небо!» (Гудок. 1926. 14 июля)[705], в котором призывал читателей содействовать строительству советской военной авиации. Заманчиво предположить, что при встрече с двумя с половиной миллионами любителей шахмат в Новой Москве этот маэстро пропаганды вполне мог бы выступить с короткой речью, заимствованной из названного фельетона (с заменой обращения «Пролетарий!» на «Шахматист!»):

В сущности небо как таковое нам и не нужно: мы строим наше здание на земле <…>. Строим на крепкой и твердой почве. Нам неба не надо. Но… но тот маленький мячик, тот вертящийся в пространстве шарик, который называется землей, нужен всему пролетариату <…>. Нужно, чтобы каждая птица в воздухе знала, что без красной звезды не бывают ни дирижабли, ни аэропланы, ни разные другие воздушные корабли <…>. В здоровой стране — здоровый воздушный флот <…>. Чем больше пролетарских воздушных эксадриль, тем меньше становится надежд у буржуазии. ШАХМАТИСТ! Увеличивай и углубляй яму для капиталистов. Суживай кольцо вокруг буржуазии: продолжай строить воздушный флот!

— Наш пролетарский воздушный флот несет охрану путей к солнцу, к свету. Все для охраны этих путей! Солнце и свет должны принадлежать шахматам![706]

Вообще вся васюкинская галлюцинация одноглазого, навеянная воспламеняющим прожектом Остапа, вполне может прочитываться как пародия на советскую акулу пера, из статьи в статью восхваляющую красный рай и кусающую с помощью шахматной терминологии указанных советским агитпропом противников. Здесь надо сказать, что у cоветского фельетониста О. Л. д’Ора в 1920-е годы репутация была весьма сомнительная.

«Литературный клоп»

До революции хороший сатирик и остроумный пародист О. Л. Оршер был либеральным журналистом кадетской «Речи». Сторонник истинного (зд. катковского) консерватизма Василий Розанов относил его (вместе с другими сотрудниками газеты) к «приспособленным к условиям существования» «не вымирающим» «мелким рыбкам»[707]: «Боже мой, все мелеет. Вот ужас. Это не исторический переворот, это космологический переворот». В «Опавших листьях» Розанов назвал Оршера, к тому времени ставшего популярным журналистом с массой поклонников, одним из представителей типа «русских болтунов»:

— Кто самый благородный писатель в современной русской литературе?

Выставился Оль-д-Ор «откуда-то» и сказал:

— Я[708].

«Русский болтун, — иронически заключал Розанов, — везде болтается. „Русский болтун“ еще не учитанная политиками сила. Между тем она главная в родной истории»[709]. «Как же вышло, что Оль д’Ор победил весь мир? — риторически спрашивает Розанов и тут же отвечает: — Он победил три сердца: Кугеля, Гессена и (кажется) Рябушинского»[710] (то есть видных кадетов-журналистов еврейского происхождения и их спонсора-банкира).

Для Розанова еврейский сатирик д’Ор — символ пошлости современной массовой литературы (еще одно воплощение демонического пародиста Лямшина в «Бесах» Достоевского). Его коробит читательский «восторг перед тупыми утробными клоунадами О. Л. д’Ора и его собратий, внимание к апашам и скандалистам из литературных щенков». При этом, по мнению Розанова, «О. Л. д’Ор есть не только палач литературы, сгноивший или гноящий ее своим тупым остроумием; он есть и жертва; жертва этого страшного рынка, требующего коротких впечатлений и который его „штучки не длиннее 50 строк“ оплачивает из полушек своих 12 000 рублей в год. т. е. О. Л. д’Ор столько получает и народ столько уплачивает, „потому что эти штучки веселят“»[711].

После октябрьского переворота Оршер порывает с кадетами и, перейдя в лагерь большевиков, становится одним из основателей советской политической сатиры и ярым разоблачителем бывших единомышленников, бежавших из страны. Между тем отношение к нему пролетарских критиков было весьма настороженным. Анонимный автор рецензии на книгу Оль д’Ора «Красный часовой Кронштадта» (1920), напечатанной в «Пролетарской революции» в 1920 году, указал на «фальшивый тон» этого «лубочного» произведения, написанного «бойким буржуазным фельетонистом», желающим «воспеть революцию», которая ему «чужда и непонятна»[712].

Оршер 30 марта 1922 года напечатал в «Петроградской правде» глумливую статью о случайном убийстве в Берлине одного из лидеров кадетов В. Д. Набокова, которого он хорошо знал по работе в газете «Речь». В статье говорилось о том, что убийство этого известного политика — «это такая же нелепость, как самому себе отрезать нос из-за боязни получить насморк», и рассказывались разные сплетни о погибшем. Набоков описывается фельетонистом как аристократ («Был он румян лицом, хорошего роста и в 30 лет имел звание камер-юнкера») и сноб, бездарный и надменный журналист-барин, получивший многомиллионное состояние от выгодной женитьбы на «купчихе». Последнее обвинение отсылало читателей к известной «инсинуации» журналиста суворинского «Нового слова» Николая Снессарева, ставшей причиной шумного «дуэльного» скандала 1911 года, отразившегося впоследствии в творчестве В. В. Набокова. «Г. Набоков, — писал Снессарев, — будучи беден, как Иов на гноище после ограбления его караванов, женился на богатой московской купчихе. Это факт»[713]. Любопытно, что еврей Оршер, ушедший от кадетов к большевикам, воспользовался фельетонной инсинуацией из антикадетского и антисемитского монархистстского издания, идеологически вскормившего в исторической перспективе убийц Набокова. «Говоря по совести, — заключал д’Ор свой фельетон, — я хотел написать все хорошее, что было, о покойном кадетском лидере. По совести говорю: ничего лучшего, чем было написано здесь, не было в жизни покойного. Прибавить разве то, что он жил в великолепном особняке на Морской, что он был хороший семьянин и имел прекрасного повара»[714].

Издевательский тон этого фельетона вызвал возмущение К. И. Чуковского, хорошо знавшего покойного кадета: «Фельетон О. Л. Д’Ора гнусен — развязностью и наигранным цинизмом. После этого фельетона еще больше страдаешь, что убили такого спокойного, никому не мешающего, чистого, благожелательного барина, который умудрился остаться русским интеллигентом и при миллионном состоянии»[715]. Высланный из СССР в 1922 году