О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

писатель В. Я. Ирецкий (Гликман) отозвался об этом фельетоне как о «бесстыжем поношении покойника»: «Самих коммунистов покоробила эта гогочущая клоунада» (с. 105). Действительно, автор вышедшего в берлинском «Руле» 20 июня 1922 года фельетона «Литературные клопы» писал:

После убийства В. Д. Набокова в «Известиях» напечатана была статья известного «приживальщика революции» О. Л. Д’Ора, установившая новый рекорд хамства. Вслед за этим в «Летописи Дома Литераторов» была помещена статья Б. О. Харитона, посвященная памяти В. Д. Набокова. В этой статье Б. О. Харитон выступил против О. Л. Д’Ора и напомнил, что даже известный петербургский большевик Ионов назвал О. Л. Д’Ора «литературным клопом». Советский фельетонист обиделся на Б. О. Харитона и не только разразился площадной бранью на столбцах советских газет, но не остановился даже перед тем, чтобы подать на своего бывшего товарища по профессии жалобу в народный суд. На прошлой неделе это дело слушалось в петербургском народном суде. Суд, допросив свидетелей и ознакомившись с общим характером дела, Б. О. Харитона оправдал[716].

Статья О. Л. Д’Ора о Набокове cтала причиной единодушного отказа ему в начале мая 1922 года в приеме во Всероссийский союз писателей. В ответ он написал статью «О Петроградском отделе Всероссийского профсоюза писателей»[717], в которой обвинил Правление Союза в монархических, антисоветских настроениях. Статья вышла в разгар публичного судебного процесса над членами Партии социалистов-революционеров и содержала уничижительные политические характеристики членов Правления, в частности Ирецкого и Харитона (последний в Правлении Союза не состоял)[718].

К теме набоковского убийства д’Ор возвращается в фельетоне под названием «В социалистической редакции (Почти с натуры)», опубликованном в его книжке «Путешествие Пирпонта Моргана» (М., 1925). Трусливый эмигрантский редактор «Социалистического вестника» (очередная версия чеховского хамелеона) никак не может решить, как правильно отреагировать на сообщение о теракте: кто убийца? кто убитый? монархист, эсер или большевик? Ему сообщают, что «убит не большевик, а эсер»: «Убийство случайное. Метили, так сказать, в ворону, попали в корову. Все-таки жаль. Корова-то ведь была другая…»[719]. В итоге редактор выносит следующую двусмысленную резолюцию: «Убит наш политический враг. Выразить по этому поводу возмущение убийцей. Членам монархических партий выразить соболезнование. Номер выпустить завтра в траурной рамке. Надо подчеркнуть, что наша партия возмущается убийстом…»[720].

Наконец, в августе 1929 года Оршер напечатал под псевдонимом «Старый журналист» воспоминания о Набокове в «Красной нови» (фрагмент из книги «Литературный путь дореволюционного журналиста», вышедшей в свет в 1930 году):

Владимир Набоков <…> редко удостоивал «народ» лицезреть себя <…> Я много раз имел высокую честь видеть Набокова, но почти что не помню его без смокинга. Лицо у него было румяное, толстое, немножко туповатое. Что-то телячье проглядывало в его глазах. Считался он в то время блестящим оратором и тонким юристом <…>. В граммафоне больше темперамента. Его речи напоминали проповеди католических епископов. Каждый жест у него был рассчитан. Изучен, вероятно, перед зеркалом.

<…> Его статьи не отличались ни большим умом, ни даже крошечным талантом. Писал он их деревянно. Читались они с трудом. Однако. Набоков был в «Речи» большая фигура.

<…> Владимир Набоков удачно променял свою родовитость и камер-юнкерство на миллины московского купца Рукавишникова, взяв в жены его дочь. «Купчиха» принесла камер-юнкеру в приданое миллионов десять. Набоков жил в собственном доме на Морской. Жил он большим барином. Стриг купоны и получал арендную плату с жителей Бердичева.

Редко, очень редко Набоков давал обед для друзей. Приглашались только виднейшие сотрудники «Речи». Обеды были тонкие, придворные. Повар Набокова славился во всем Петербурге. <…> Набоков отбил повара у старой государыни. Повторяю: не ручаюсь за это. Однако за то, что повар Набокова был одним из лучших в столице, я ручаюсь вполне.

<…> Умер Набоков от белогвардейской пули. «Своя своих не познаша…»[721] (С. 179).

(Едва ли аллегорические приемы и терминология популярных шахматных фельетонов д’Ора попали в поле зрения сына политика, Владимира Набокова, но имя их циничного автора и клеветника ему должно было быть известно из публикаций в «Руле» и могло ассоциироваться с английским «dor» — жук-навозник.)

В первой половине 1920-х годов д’Ор писал фельетоны против эсеров и либеральной интеллигенции. Специализировался он также на антирелизиозной пропаганде, прославлении советских строек и карательной системы. Но сам угодил в 1924 году под суд по громкому делу о петербургских тайных притонах, рассчитанных на «клиентов с садо-мазохистскими наклонностями для образованной публики» (среди посетителей были врач, арендатор красочного завода, владелец технической конторой, заведующий пивной, пианист, артист, юрист и Оршер)[722]. Процесс о «ленинградских маркизах де-Сад», обнаживших «истинное лицо и истинные занятия буржуазной интеллигенции», вызвал общественный ажиотаж: «Публика хлынула на Фонтанку. С утра здание Губсуда напоминает осажденную крепость. Атакующая здание публика лагерем расположилась вдоль по Фонтанке. Весь цвет обывательщины налицо. 80 % женщин»[723].

Судом было установлено, что Оршер с двумя другими образованными подельниками «считались в притоне своими людьми и являлись наиболее желательными посетителями по своим денежным ресурсам»[724]. Как «представителя морально разложившейся интеллигенции, как лицо чуждое к современности и потому социально опасное» фельетониста приговорили по 49-й статье УК РСФСР (о мерах социальной защиты) к высылке из Ленинграда (хозяйку одного из «салонов» Адель Тростянскую — супругу известного артиста Большого драматического театра Дмитрия Голубинского, — приговорили к пятилетнему заключению, а проходивших по тому же делу двух женщин-подсудимых — к принудительному лечению от сифилиса[725]).

С помощью своих партийных связей Оршеру удалось добиться отмены приговора и восстановления прописки в Ленинграде (Правда. 1924. 25 ноября). В дневнике К. И. Чуковского рассказывается анекдот о том, как «обвиненный в садизме и разврате» Ольдор явился к сестре В. И. Ленина, М. И. Ульяновой, и признался ей, что про него говорят, будто он «ходил в дом свиданий». Ульянова пришла в ужас: «Тов. Оршер, мы вам доверяли, а вы ходили на свидания с эс-эрами и меньшевиками! Стыдитесь!» «Так до конца и не поняла, — съехидничал Чуковский, — что такое дом свиданий!»[726] (Действительно, в большевистском лексиконе это выражение было метафорой идеологического «совета нечестивых» — места сходки врагов и «политических проституток»: «Не позволяйте проституткам освобожденчества, кадетам и прочим думцам говорить о революции» [Ленин 1905; опубл. 1926]; «Зимний дворец, этот политический дом свиданий, полон гостей. Кого только нет здесь? Московские корниловцы и питерские савинковцы, корниловский министр Набоков и герой разоружения Церетели, <…> представители партии политических дезертиров (кадеты!)» и т. п. [Сталин 1917; «На путях к Октябрю», 1925]; «Лига наций при нынешних условиях есть „дом свиданий“ для империалистических заправил, обделывающих свои дела за кулисами» [Сталин 1927].)

Иную версию спасения Оршера назвал корреспондент берлинского «Руля»: «…его коммунистические заслуги были так велики, а влияние его приятеля и собутыльника