О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

Впрочем, оправдательный (на формальном основании) вердикт был опротестован председателем Верховного Суда РСФСР в ноябре 1924 года и в итоге отменен. Оршеру было вновь воспрещено два года проживать в городах Ленинграде и Москве, а также в губерниях Ленинградской и Московской[727].

Куда Оршер уехал (если уехал), мы не знаем, но уже с середины августа 1925 года в «Гудке» начинают выходить фельетоны под именем «Н. Перекатов», автор которых выступает как борец с империалистической политикой Англии, «религиозной вонью» высланной на Запад «головки русской интеллигенции» («Ослы господа нашего Иисуса Христа» [Гудок. 1925. 11 сентября]), ярый сторонник эмансипации женщин в СССР («Где „женщина-раба“?…Теперь женщина наравне с мужчинами правит страной» [Гудок. 1927. 18 октября]), критик религиозного закабаления прекрасного пола («Исчезнет „порабощение небесное“, исчезнет и „порабощение земное“ во всех его видах и родах» [Гудок. 1928. 11 января]) и бич растленных хулиганов-комсомольцев. В фельетоне «Чубаров переулок. (Дело 26 насильников)» [Гудок. 1926. 14 декабря] Перекатов-Оршер со знанием вопроса описывает злачное место города: «Когда-то, до революции, в нем был центр торговли женским телом. Весь почти переулок был занят домами терпимости. Тут шло пьяное хулиганство от раннего вечера до позднего утра <…>. После революции дома терпимости закрыли. Переулок, как уже сказали выше, затих, — впрочем, только днем. Ночью там насиловали. Любимым местом для этого был сад Сан-Галли. <…> Туда по ночам завлекались проститутки. Их насиловали, избивали, ограбляли и выбрасывали на улицу». Сложно отделаться от впечатления, что политически выверенное осуждение хулиганов-чубаровцев Оршером вуалирует его садо-мазохистские наклонности: «Не успела девушка опомниться, как она уже была в саду Сан-Галли с завязанным грязной тряпкой ртом. Вокруг нее было человек 30. <…> Не хочется и не нужно описывать того, что было. <…> Несчастную отпустили только в 3 часа утра. Когда она теряла сознание, ее приводили в чувство так: били в бок, рвали волосы, волочили за ноги по саду» и т. д.[728]

Анекдоты об Оршере (часто с явным «розановским» антисемитским духом[729]) были хорошо известны современникам по обе стороны советской границы и складывались в целый цикл случаев из жизни беспринципного пройдохи. В октябре 1924 года парижская газета «Последние новости» рассказала, что еще до притонного дела он попал в другую, тоже неприятную историю:

Наскучив советским обществом и накопив изрядную сумму денег, О. Л. д’Ор решил бросить большевиков, поглядеть на Европу и себя показать. Превратив деньги в бриллианты и зашив их в жилет, Оршер подрядил извозчика к финляндской границе, предполагая оттуда тихо и незаметно, при помощи контрабандистов, пробраться к финнам. Все предусмотрел О. Л. д’Ор, пустячок погубил его.

Проведя ночь за картами в клубе, Оршер, разморенный теплым летним воздухом, крепко заснул, сидя на извозчике. Проснулся он уже в пограничном ГПУ. Жилет был по-прежнему на нем, но бриллиантов, увы, уже не было. Из Белоострова Оршера доставили на Гороховую. Бриллиантов ему не вернули, но на свободу выпустили, заметив напоследок: «Если захотите в другой раз уехать, помните, что нужно раньше попрощаться. Того требует приличие»[730].

Неизвестно, слышали ли Ильф и Петров этот рассказ о неудачном переходе границы уставшим от советской власти циником (чей «одеколонный» французский псевдоним означает «золотой») с зашитыми в жилет бриллиантами, но соблазнительно предположить, что этот анекдот мог послужить одним из источников финального приключения Остапа в «Золотом теленке». (Напомним, что перед неудачным переходом румынской границы Остап прощается «с отечеством по форме номер пять»: «— Все надо делать по форме. Форма номер пять — прощание с родиной. Ну что ж, адье, великая страна» [ЗТ, c. 378]).

В конце 1920-х — середине 1930-х годов Оршер продолжает публиковать политические фельетоны, сатиры и романы-воспоминания, в которых высмеивает гнилых интеллигентов, эмигрантов и предателей-«сменовеховщиков», устроивших «в нужных учреждениях» «клопиные гнезда», лорда Чемберлена, Пуанкаре, мещан, верующих всех религий и (новая тема) сионистовдельцов (незаконченный роман «Яков Маркович Меламедов», 1935–1936). В середине августа 1930 года Горький спрашивал у И. А. Груздева о книге воспоминаний «Литературный путь дореволюционного журналиста», подписанной псевдонимом Оршера «Старый журналист»: «Кто это „Старый журналист“, книга коего издана Гизом? Ужасно неряшливая, бездарная и грязноватая книга!» «Совершенно разделяю Ваше мнение о нечистоплотно-кокетливой книге „Старого журналиста“, — отвечал Груздев. — Кто автор, мне не удалось узнать, книга печаталась в Москве, а не здесь <…> Здесь мог бы, вероятно, сказать Чуковский, но он в Крыму, Клейнборт не знает (а м. б., не хочет говорить, потому что и над ним (над внешностью) издевается автор). Но с такого автора что взять?»[731] Оршер исчез из публичного поля в 1937 году. Умер во время блокады Лениграда в 1942-м. Вообще интересно заметить, что творческая судьба этого патриарха российской сатиры и слуги всех господ хорошо иллюстрирует морально-политическую эволюцию российской фельетонной журналистики в 1900–1930-е годы.

Вот такой «нечистоплотно-кокетливый» «литературный клоп» и веселый идеологический перекати-поле и попал на оранжевом дирижабле в воображаемую шахматную Новую Москву (то есть старые Васюки) в романе «Двенадцать стульев», фиксирующем (и пародирующем!) тотальную политическую символизацию шахмат в эпоху «шахматной горячки» Н. Крыленко. Впрочем, в отдельном издании романа этот эпизод был вычеркнут соавторами (может быть, сброшен как лишний балласт для сохранения легкости повествования, а может быть, был пожертвован по каким-то не известным нам тактическим или политическим соображениям).

* * *

«Дорогой Виктор, — написал мне российский коллега, ознакомившийся с текстом этой статьи. — Читать было интересно, познавательно и грустно: в тихое забытье отправляется большой советский роман, из него выплывает дирижабль, на котором летит давно забытый персонаж, которого как будто извлекли из небытия — но только чтобы еще раз помахать ему ручкой… „Двенадцать стульев“ (как и „Золотой теленок“), как мне кажется, не пережили испытание временем — ни их, ни фильмы по ним никто из молодых не знает». Жалко, если это так, но я верю, что дело помощи утопающим авторам и героям — дело рук амбициозных и увлеченных комментаторов, находящих иголки в стогах давно скошенного исторического сена. Такая у меня, как говорил мнимый гроссмейстер Бендер, цитируя великого шахматиста и теоретика гипермодернистской шахматной школы Савелия Тартаковера, «quasi una fantasia».

И. Л. Оршер (д’Ор)

17. ТАЙНА МИХЕЛЬСОНА-ЗЛОВУНОВА:

Комическая ономастика и проблема идентичности в «Двенадцати стульях» Ильфа и Петрова

Пойду я в контору «Известий»,

Внесу восемнадцать рублей

И там навсегда распрощаюсь

С фамилией прежней моей.

Николай Олейников. Перемена фамилии

Проследить, откуда, как и кем эти мысли или выражения проводились и иногда с незначительными только изменениями обошли все народы, — это составляет уже