О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

своего насмешника Бендера, надев на голову фирменную адмиральскую фуражку последнего, самозванчески отождествляя себя с «командующим парадом». После крушения последней надежды он немедленно сходит с ума (присоединившись таким образом к еще одному бывшему — отцу Федору[766]) и издает жуткий прощальный крик:

И он закричал. Крик его, бешеный, страстный и дикий, — крик простреленной навылет волчицы, — вылетел на середину площади, мотнулся под мост и, отталкиваемый отовсюду звуками просыпающегося большого города, стал глохнуть и в минуту зачах (ДС, с. 443).

Почему-то эта фонетическая партия ассоциируется у меня с отчаянным криком гоголевского Акакия Акакиевича — тем, который, казалось, и не думал долетать до концов площади.

Надо полагать, что новый пациент сумасшедшего дома был зарегистрирован по имевшемуся при нем документу на имя Конрада Карловича Михельсона, зловонное тело «прототипа» которого вынесли из дома № 6 по Столешникову переулку 23 июля 1926 года…

* * *

«Действительно, — пишет мне друг и коллега О. Л., — Бендер как бы пародирует и имитирует революцию, лишившую людей их привычных ролей. Он и сам все время меняет роли, но ему в кайф, а вот его спутникам и в „Двенадцати стульях“, и в „Золотом теленке“ тяжело приходится». Конечно, Воробьянинов, в изображении соавторов романа, персонаж малопривлекательный, но мне его жалко и в чем-то я его понимаю. Сколько раз надо мною смеялись одноклассники, закрашивая в школьном журнале первую букву моей фамилии! Сколько раз я просил моего автора дать мне жить самостоятельно, без всех этих марионеточных веревочек! Увы, никому до меня нет дела. Матушка! пожалей о своем больном дитятке!..

А фамилия сотрудника финансового отдела и махинатора бухгалтера БЕРЛАГА из «Золотого теленка» (того, что прятался от чистки в дурдоме) — полная анаграмма слова АЛГЕБРА. Типа «математик» Цыфиркин у Фонвизина! И даже более того: не является ли сама фамилия БЕНДЕР избыточной анаграммой популярного ныне слова РЕБРЕНД (перемена названия в целях маркетинга)? С ума сойти…

18. ПОЭТ ВАЛЬКИРИЙ:

Языческое бессмертие в революционном неоромантизме Эдуарда Багрицкого

Страшно теперь

оглянуться: смотри!

По небу мчатся

багровые тучи;

воинов кровь

окрасила воздух, —

только валькириям

это воспеть!

Спели мы славно

о конунге юном;

слава поющим!

Слышавший нас

песню запомнит,

людям расскажет

о том, что слышал

от жен копьеносных!

Мечи обнажив,

на диких конях,

не знающих седел,

прочь мы умчимся.

Песнь валькирий из «Саги о Ньяле»[767]

Миф о В<алгалле> отражает вкусы и настроения древнегерманской военной аристократии.

Большая советская энциклопедия (1927)[768]

Юго-Запад (пролог)

Михаил Зенкевич в рецензии на первую книгу стихотворений Эдуарда Багрицкого «Юго-Запад» (1928) писал, что в ней представлен «новый, молодой романтизм, порожденный бурями гражданской войны и революции» и не уходящий, подобно прежней романтической поэзии, «в века загадочно былые»[769]. В кавычки здесь взят стих из «Кинжала» (1903) В. Я. Брюсова:

Когда не видел я ни дерзости, ни сил,

Когда все под ярмом клонили молча выи,

Я уходил в страну молчанья и могил,

В века загадочно былые[770].

В противовес такому «эскапизму» Багрицкий, по словам критика, находит романтику в недавних революционных бурях и современной будничной обстановке. Так, например, вывеска МСПО (Московского союза потребительских обществ) «загорается у него романтическим пафосом» (так сказать, с использованием пиротехники и духового оркестра):

Четыре буквы:

«МСПО»,

Четыре куска огня:

Это —

Мир Страстей, Полыхай Огнем!

Это —

Музыка Сфер, Пари

Откровением новым!

Это — Мечта, Сладострастье, Покой, Обман!

И на что мне язык, умевший слова

Ощущать, как плодовый сок?

И на что мне глаза, которым дано

Удивляться каждой звезде?

Через пять лет Виктор Шкловский в статье с заимствованным из книги стихотворений Багрицкого названием «Юго-Запад» (то есть «географически Одесса») обратится к истокам «юго-западной литературной школы, традиция которой еще не выяснена»[771]. История одесской школы, по мнению критика, типологически восходит к греко-египетской культуре Александрии и культуре Леванта и ориентирована на западную романтическую традицию:

Одесские левантинцы — люди культуры Средиземного моря — были, конечно, западниками. Двигаясь к новой тематике, они пытались освоить ее через Запад. Эдуард Багрицкий, птицевод и романтик, имел комнату, заставленную клетками, но в первых стихах он говорит о птицах Саксонии, Тюрингии <…>. У Вальтер Скотта, у Бернса, у Киплинга учился Багрицкий сюжетному стиху и, овладевши чужим зеркалом, наконец сумел заговорить собственным голосом в «Думе про Опанаса». Литературная традиция, классическая для Багрицкого форма, наконец начала дышать воздухом, а не аэром[772].

Насколько верно предложенное бывшим акмеистом Зенкевичем противопоставление революционного неоромантизма, преобразующего героическую современность, романтизму дореволюционному, укорененному в культе славного прошлого? Насколько точна «западносредиземноморская» генеалогия неоромантизма Багрицкого, провозглашенная бывшим формалистом Шкловским?

Как мы постараемся показать далее, героический романтизм южанина Багрицкого тесно связан с «северной» традицией «старших» российских символистов и «оссианизмом» ранних романтиков, причем не только стилистически[773], но и на идеологическом уровне — в частности, «языческой» трактовке смерти и загробного существования, представленной в одной из самых влиятельных романтических мифологем, канонизированных в музыкальных драмах Вагнера и поэзии символистов и их последователей.

«Сказание» Свена

Поэма «Сказание о море, матросах и Летучем Голландце», написанная молодым Эдуардом Багрицким в Одессе осенью 1922 года и опубликованная в журнале «Силуэты» в 1923 году (№ 8–9), открывается следующим эпиграфом:

Знаешь ли ты сказание о Валгалле? Ходят по морю викинги, скрекинги ходят по морю. Ветер надувает парус, и парус несет ладью. И неизвестные берега раскидываются перед воинами. И битвы, и смерть, и вечная жизнь в Валгалле. Сходят валкирии — в облаке дыма, в пении крыльев за плечами — и руками, нежными, как ветер, подымают души убитых.

И летят души на небо и садятся за стол, где яства и мед.

И Один приветствует их. И есть ворон на троне у Одина, и есть волк, растянувшийся под столом. Внизу скалы, тина и лодки, наверху — Один, воины и ворон. И если приходит в бухту судно, встает Один, и воины приветствуют мореходов, подымая чаши. И валкирии трубят в рога, прославляя храбрость мореходов. И пируют внизу моряки, а наверху — души героев. И говорят: «Вечны Валгалла, Один и ворон. Вечны море, скалы и птицы». Знайте об этом, сидящие у огня, бродящие