О чем поют кабиасы. Записки свободного комментатора - Илья Юрьевич Виницкий

• (двусмысленный в контексте) тост за ирригацию Узбекистана на свадьбе с мадам Грицацуевой;

• плавание на «тиражном» ковчеге дураков и марионеток-артистов из театра Колумба (sic!) по Волге;

• мечта о безалаберной жизни на берегу теплого океана, то есть пляжах портового города Рио-да-Жанейро, отголосок которой слышится даже в «одесской» фантазии о Нью-Москве («мраморные лестницы ниспадали в синюю Волгу. На реке стояли океанские пароходы»);

• допросы геркулесовцев в открытом море в Черноморске (выведение жуликом коррупционеров на чистую воду);

• финальный переход через Рубикон-Неман, то есть приднестровские плавни.

Щеглов заметил, что «в известных пределах к роману Ильфа и Петрова применима сказочно-мифологическая модель вселенной, состоящей из дискретных кусков („островов“, „городов“, „царств“), разделенных пространствами с пониженной социальной и географической определенностью». В этой модели Васюки «представляют собой типичный остров на пути мореплавателей» (с. 44). Мы полагаем, что васюкинский эпизод не столько отдельная станция (пристань) на пути героя, сколько своеобразная кода романа, раскрывающая плутовскую функцию героя-самозванца и предсказывающая новые приключения и финал. Остап не просто авантюрный персонаж, живучая щепка в океане, но герой, умеющий плавать (в отличие, скажем, от демонического странника-аристократа Печорина), рассекая волны, как в сцене погони за Скумбриевичем (говорящая фамилия)[675]. Вспомним также характерное сравнение Остапа с владыкой морским: «В море, как видно, происходило тяжелое объяснение. Остап кричал, как морской царь» (ЗТ, с. 239).

В целом вода в романе, написанном в период активного строительства каналов, развития торгового и военного флота и морских странствий советских героев-путешественников, предстает как дразнящая воображение барочная стихия жизни, совсем не похожая ни на загаженный обывателями черноморский пляж, ни на провинциальные прибрежные городки, ни на средоточие всех рек и каналов Москвы с ее океаном стульев и идиотов. Кстати, эту водную поэзию очень хорошо почувствовал Юлий Ким в главной (роскошной, по его словам) песне Остапа в ритме аргентинского танго, написанной для весьма среднего кинофильма:

Пусть бесится ветер жестокий

В тумане житейских морей.

Белеет мой парус, такой одинокий,

На фоне стальных кораблей[676].

* * *

В отличие от cтальных кораблей, материальных ценностей и дряхлых режимов, пикарескные герои, как известное удобрение, необходимое для жизни, ко дну не идут и из вод выходят, как сухой лист в футболе. Их спасают собственные руки, то есть базовые жанровые умения, в целом совпадающие с неоромантической гипермодернистской шахматной теорией Тартаковера и Ко, — нарушение конвенций-шаблонов, быстрота реакции, творческая фантазия, поднимающая игру «над лужицей пустой забавы на высокую ступень таинственного искусства», способность ошарашить противника неожиданной «подножкой», «божественная искра» комбинации, умение найти выход из безнадежного положения, а также скептический оптимизм и чувство юмора, противостоящее житейской рутине и механическому государственному насилию. Возможно, в этой комбинации качеств и находится залог спасения кандидатского минимума человечности в мире, с 1654 года регулярно оказывающегося в глубокой исторической жопе.

16. МАЭСТРО ПЕРЕКАТОВ:

«Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова и история шахматной фельетонистики в России

Солнце, закатное солнце!

твой дирижабль оранжев.

<…>

Призрачный промельк экспресса

дал мне чаруйную боль.

Игорь Северянин

Все перекаты да перекаты —

Послать бы их по адресу!

На это место уж нету карты —

Плыву вперед по абрису.

Александр Городницкий

Самое приятное в работе комментатора с амбицией не просто найти иголку в стоге сена, но и, так сказать, водрузить на ее острие если не дворец, то хотя бы башню или какую-то шахматную фигуру. О такой «фигуре» на острие небольшой находки речь пойдет в этом этюде, посвященном эволюции русской шахматной фельетонистики 1910–1920-х годов.

«Четвертый сон» Одноглазого

И еще один свободный комментарий к той же васюкинский главе, в которой голодный Остап Бендер рисует дюжине любителей шахмат картину светлого будущего их города и доводит слушателей до состояния экстаза и миллинаристских галлюцинаций. Одноглазому председателю шахсекции мерещатся не только прибывшие в Новую Москву (то есть старые Васюки) короли и принцы шахмат, но и мраморная лестница, растущая прямо из моря, прозрачные небоскребы с фуникулерами, экспрессы, подъезжающие к двенадцати вокзалам города, конвейеры автомобилей, мордатые иностранцы, шахматные леди и даже въезжающий в город живой конь (переименованный официальным постановлением из единственно оставшейся после машинизации лошади), приветствуемый, подобно мессии, почитателями шахмат пальмовыми ветвями и шахматными досками.

Сам одноглазый председатель клуба «Четырех коней» преображается в этом видении в шахматное светило, с достоинством беседующее по-английски с чемпионом мира Хозе-Раулем Капабланкой-и-Грауперой. Эта профессиональная беседа прерывается прилетом доктора Григорьева, правой руки председателя Всесоюзной шахматно-шашечной секции и заместителя наркома юстиции РСФСР Николая Крыленко, популярного ведущего «Шахматной страницы» в «Тридцати днях», где печатался роман Ильфа и Петрова, во второй половине 1920-х годов регулярно выступавшего с лекциями и сеансами в Москве, а также с шахматными гастролями по провинции[677] (22 июня 1927 года, то есть в день сеанса Остапа в «Двенадцати стульях», «Известия» сообщали, что Н. Д. Григорьев выступил в Зарайске с лекцией и сеансом, закончившимся со счетом +14; — 1). Доктором он назван авторами романа условно — видимо, по аналогии с Эммануилом Ласкером.

Затем васюкинским любителям является «великий философ-шахматист, старичина Ласкер» в зеленых носочках, спустившийся со своим чемоданичком на большом изумрудном парашюте (и чемоданчик и носочки отсылали современников к анекдоту о том, как супруга чемпиона Марта собирала для него чемодан с книгами, инструкциями, теплым бельем и яйцами со своей птицефермы; интересно, не разбились ли последние при приземлении в Новой Москве?).

И тут, когда энтузиазм васюкинцев, как сообщают повествователи, дошел до апогея, в первой печатной версии романа в «Тридцати днях» появляется плывущий над городом яйцевидный оранжевый дирижабль, в котором сидят маэстро Дуз-Хотимирский и маэстро Перекатов, встречаемые грандиозной толпой, исполняющей, по мановению руки одноглазого, гимн шахматному закону, отдаленно напоминающий «Марш авиаторов»:

Два с половиной миллиона человек в одном воодушевленном порыве запели:

Чудесен шахматный закон и непреложен.

Кто перевес хотя б ничтожный получил

В пространстве, массе, времени, напоре сил —

Лишь для того прямой к победе путь возможен[678].

Появление оранжевого дирижабля и экспрессов в этой фантасмагорической сцене вписывается в футуристическую (см. первый эпиграф к этой статье) и пролеткультовскую утопию преображения мира:

Скользят дирижабли, как птицы,

экспрессы летят, пожирая несчетныя версты,

к столицам земных средоточий…

— Да святится

имя твое —