Избранное - Мать Мария (Кузьмина-Караваева)

может быть, и не чувствуют права обвинять и обличать — слишком все понятно — наверное, иначе и быть не может. А есть у молодых если и не обличительство прямое, то некоторый отход, некоторая боязнь этой русской жизни.

От старших часто приходится слышать: наши дети — что с ними поделаешь — не русские они уже, русских стыдятся, русским ничем не интересуются, французами стали. И это верно.

К сожалению, не только верно, но и легко объяснимо. Происходит этот уход от русского очень простым и естественным порядком. Что они знают, эти молодые люди, выросшие в Марселе? Они кончают французскую школу, среднюю, некоторые — высшую, они входят в центр французской культуры, они вообще все культуру воспринимают с французской точки зрения.

Кроме того, они знают, что они русские. И русские впечатления получают они двойственного характера. О прошлом — воспоминания родителей, о настоящем — собственные наблюдения, сделанные там, где русских много — где-нибудь возле лагеря Виктора Гюго. Воспоминания — не трудно понять, что чужие воспоминания слабо входят в душу, не срастаются с ней, остаются какими-то отвлеченностями. А впечатления личные — в лучшем случае, можно сказать, что их трудно сопоставить с впечатлениями французскими: школы, семейных домов товарищей, театров, книг и т. д. Так и растет процесс денационализации.

А многие, наиболее вдумчивые из молодежи, говорят, что они понимают — есть еще какая-то Россия, Россия не родительских воспоминаний и не впечатлений лагерских, а Россия, создавшая культуру свою, Россия, жившая своей трагической историей, — понимают, да узнать ее не могут, негде узнавать.

А вернее, что и по обрывкам лагерной и вообще марсельской жизни многое можно было бы об этой русской трагичности и о русском бездолье узнать. Только уж очень оно непринаряженное, неприглядное, плохо поданное, без позы — надо уметь всматриваться, надо уметь разобраться, и тогда многое становится ясным и видимым.

Может быть, самое страшное из всего, что пришлось видеть и слышать в Марселе, — это судьба одного человека, некролога о котором даже в газетах не было.

Мне этого человека уже не пришлось увидеть — умер он в августе прошлого года. А услыхала я о нем вот что. Жил он в лагере — тихий, светловолосый, близорукий, мечтательный. И пил довольно много. Пил все в том же баре напротив, редко один, чаще в компании, много у него казаков-приятелей было, хотя сам он не казак, а с севера откуда-то, в эмиграцию попал через Сибирь, с Урала отступая. В прошлом, кажется, в университете учился, офицером был. Но все это было мало известно. В Марселе же, как сказано, вел очень обычную для многих жизнь, пьянствовал, работал в порту, жил в лагерной кабинке. И если его пьянство и отличалось от пьянства других собутыльников, то только тем, что в известную минуту вытаскивал он из карманов какие-то рукописи и читал различные истории собственного сочинения. Говорят, что пьяницы плакали от того, что трогательно, а он плакал от того, что они не понимают.

Сам он своим сочинениям придавал огромное значение, говорят, что даже на Нобелевскую премию рассчитывал.

После какого-то пьяного скандала пришлось ему выехать из лагеря. Поселился он в старом порту, в каморке у армянина. Но и там жил недолго: за каморку не платил, и армянин его выставил, в залог за долг оставил и все пожитки его себе, и целые пачки каких-то исписанных бумаг.

Надо сказать, к этому времени литературные надежды его до некоторой степени начали осуществляться, потому что в одном из толстых эмигрантских журналов появилась его повесть и вся критика очень похвалила, многие даже говорили, что вот, наконец, из молодых талантливый писатель обнаружился.

Но это, конечно, мало изменило его жизненную судьбу. От армянина ушел, а о новой комнате не мог и .думать, потому что в это время и работы стало маловато, и почувствовал он себя плохо.

И стал он жить в католической ночлежке, то просто под забором где-нибудь ночевать, благо дни стали теплые, июльские.

Так бы и тянулось, если бы не здоровье. Плохо ему стало, а в госпиталь лечь нельзя было сразу, потому что бумаги не в порядке. Пришлось хлопотать, свидетельство о бедности через консула доставать — много дней еще под забором провести пришлось, пока не попал он, наконец, в госпиталь для бедных.

Там сразу определили — брюшной тиф, наверное, уже дней двадцать, как он болен, положение серьезное, организм истощен.

И только четыре дня пролежал он там. 8-го августа умер. Родных у него не оказалось, последняя прописка в бумагах — ночлежный дом, друзья если и навещали его, то, конечно, тоже мало почтения внушали они госпитальной администрации, — оказался он как бы ничьим. А раз государство или город о нем последние дни его жизни заботилось и на него тратилось, то и более того — оказалось его тело общественной собственностью, на которую никто другой и не претендует.

Через день после его смерти пришли приятели, ничего не подозревая, навестить его — говорят им: умер. Где похоронили? На таком-то кладбище.

Отправились на кладбище, долго меж могил бродили, не нашли, в бюро объяснились, тоже говорят им: нет такого.

Тогда они назад в госпиталь. Бились, бились, пока не узнали — в госпитальном морге лежит.

Тут бы им и поднять всех марсельских русских на ноги, чтобы из морга его раздобыть. Но они тогда не знали, как это дело обернуться должно (или просто, может быть, по легкомыслию), во всяком случае, сроки какие-то пропустили.

И оказалось мертвое тело не в госпитальном морге, а уже в университетском.

И в этом такая разница, которую мало кто и подозревает.

Из госпитального морга можно мертвое тело официальным путем вытребовать, достойно похоронить.

Из морга университетского никого вытребовать нельзя, потому что там мертвое тело теряет свое человеческое имя, а становится номером только — никто не знает, как его звали раньше. Кроме того, ему в вены впрыскивают какой-то раствор, и он как бы мумифицируется — значит, тратятся на него. Да и надо же на ком-нибудь студентам анатомии учиться. Одним словом, из университетского морга мертвого человека получить нельзя.

Так марсельцы и не получили тело своего согражданина, для многих собутыльников, говорят, милого и тихого человека.

Рукописи пропали у армянина, он даже отрекся, что они были.

И тут, в этой повести о судьбе эмигрантского молодого писателя многое имеет значение не для одного Марселя только.

Православное дело  [119]

Мучительно слушать или читать любые теоретические рассуждения об устройстве жизни. С университетских кафедр, в горячих спорах на различных собраниях люди стараются вместить жизнь в схемы и образцы, вколотить