Очень важные люди. Статус и красота в мире элитных вечеринок - Эшли Мирс

Он покачал головой. – Да я могу вечно этим заниматься. Тиболту сорок шесть, ты знала об этом? И он делает то же самое, что и я, развлекаясь с девушками по всему миру. Преследуя девушек на улицах. Знаешь, почему я хочу эту работу? Мне двадцать семь, и я работаю на королей Персидского залива. Когда мне будет пятьдесят, я буду всем заправлять. Вот увидишь.

На станции мы с Сантосом обнялись на прощание, и я села на поезд до Сен-Тропе. Это было летом 2013 года, больше я его ни разу не видела.

В поезде я смотрела из окна на то, как мимо проплывали роскошные отели Канн, уступая место зеленым полям и более скромным жилищам. Через пару минут мужчина, который сидел около меня, похлопал меня по руке. Он представился, оказалось, что он был бизнесменом, который жил в Каннах и постоянно отдыхал в клубе Holla, где Сантос работал промоутером. Мужчина видел, как на вокзале я обнимала Сантоса на прощание, и он тут же задал вопрос, который его мучил:

– Этот непохожий на других темнокожий мужчина с дредами, который постоянно находится в окружении красивых белых девушек в клубе, он сутенер или что-то в этом роде? Он занимается поставкой женщин?

7. Заключение

В этой книге я постаралась проанализировать мировую VIP-тусовку как международную площадку для демонстрации роскошного потребления, где статусность, связи и экономическая ценность возникает среди новой мировой элиты. Чтобы понять динамику среди верхних слоев неравных классовых структур, нам пришлось разобраться в социальной значимости их потребления. VIP-тусовка, не выходя за нормы общепринятого, демонстрирует исторически важный момент, формы приобретения репутации и статуса, которые стали возможны в развившемся в XXI веке капитализме.

Возможно, рассматривать потребление как способ производства ценности противоречит здравому смыслу. Потребление исторически определяют как потерю ценности, даже как растрату. Первоначально термин «потребление» использовался в XVII веке в Европе как уничижительное слово, которое сигнализировало об импульсе к «поглощению» или к «истощению»{127}. До начала XX века легочный туберкулез, заболевание, при котором истощается тело, часто называли словом consumption, то есть «потреблением».

С развитием экономической науки, которое совпало с промышленной революцией, эксперты стали считать продукцию ключевым средством для создания ценности. Так что создание продукции и ценности – это то, чем занимались люди. Первые экономисты специально изучали зарплаты мужчин, что позволяло им судить о состоянии капитализма[144]. Потребление считалось женским легкомысленным занятием. Церковь даже называла его «актом безумства» перед индустриализацией. Особенно это было очевидно в протестантской Европе, которая возглавила атаку на капиталистическую трансформацию и ее собственный императив накапливать, а не тратить. Так что потребление люксовых товаров считалось крайне экстравагантным и патологическим, причудой похотливых женщин и избалованных мужчин{128}.

Потребление люксовых продуктов также считалось опасным, так как оно имело потенциал дестабилизировать социальную иерархию. На протяжении веков в Европе самым высоким статусом обладали титулованные семьи, богатство которых было сформировано годами. Аристократы потратили века на то, чтобы накопить богатство, а настоящим знаком высокого статуса было владение старинными вещами, которые передавались из поколения в поколение, особенно ценно было, когда на них уже образовалась уважительная вековая патина{129}. Циркуляция новых предметов роскоши, типа посуды или нарядов, в начале становления модернизированного общества могла стать причиной политического и социального кризиса: теперь меркантильная прослойка нуворишей могла позволить себе выглядеть так же, как высшие мира сего, тем самым стирая различия между этими социальными группами.

То, что кто-то может приобрести статус, просто купив предмет роскоши, было шокирующей новостью[145]. Аристократы пытались сдержать эту угрозу при помощи юридических запретов касаемо того, что бедные люди могут носить и приобретать. Согласно регулирующим законам XVII–XVIII веков, аристократ мог владеть хрусталем, а торговец нет, а если он имел его, то должен был платить налог. Эти законы особенно сильно касались женщин и того, как они одевались. Высота каблука на туфлях, украшения, кружево на рукавах выдавали положение девушки и мужчины в семье. Жены и дочери рыцарей могли носить длинные шлейфы, украшенные золотом и шелком, а вот жены купцов заплатили бы штраф за подобный наряд, если бы осмелились его надеть[146].

Сегодня, спустя три века развития потребительского капитализма, пытаться юридически сдерживать классовые различия кажется смешным. Любой, у кого достаточно денег, может попытаться войти в верхние слои высокого общества. Торстейн Веблен был поражен подобными попытками приобретения статуса нуворишами в конце XIX века. Он считал это исключительно модным и чисто американским явлением. В то время развивающиеся индустрии набили карманы сделавших самих себя мужчин, их спешка продемонстрировать свои новые богатства иллюстрировала обещания капиталистической демократии, где каждый, независимо от положения и наследства мог попробовать присоединиться к высшему классу. Расовая и половая принадлежность, конечно, все еще не давали перейти установленный потолок возможностей. В XX веке, когда юридические законы отменили исключения по половым и расовым признакам, Америка все больше и больше становилась местом золотых возможностей, где любой человек, даже самых скромных кровей, мог легко представить, как он карабкается на верх этой лестницы, чтобы попасть в тот самый один процент людей.

Но одно лишь богатство никогда не гарантировало принадлежность к элите. Все знают, что деньги не гарантируют статус. То, насколько сложно преобразовать деньги в статусность, иллюстрируется множеством примеров. Посмотрите на Дональда Трампа, миллиардера, который стал президентом, чей золотой пентхаус вызывает только усмешки у высокого общества Нью-Йорка[147]. Деньги – это просто средства, которыми пользовались статусные люди. Они могут купить престиж через филантропию{130}. Они могут купить предметы роскоши, типа произведений искусства и редких коллекционных вин, чтобы впечатлить гостей. Деньги могут обеспечить тебе проживание в престижном районе, а твоим детям место в правильной школе. И в сумме все эти вещи могут обеспечить тебе ценный «культурный капитал», то, что французский социалист Пьер Бурдье определял как господство культурного кода верхнего класса. Манеры и привычки элиты могут казаться «естественными», но, по мнению Бурдье, они были продуктом длинного процесса социализации в рамках молчаливых правил высшего света их вкусов и отличия. Бурдье утверждал, что только опытным путем человек может приобрести навыки и знания, необходимые для того, чтобы утверждать о своей принадлежности к элитному обществу.

Академики активно подхватили концепт Бурдье о «культурном капитале» и начали исследовать профессионалов, родителей, учителей, студентов и простых потребителей, которые конвертировали близкое знакомство с культурой элит в относительное социальное преимущество. Им хотелось узнать, как родители из высшего света, школы и работодатели передавали своим детям, студентам и сотрудникам культурно-приемлемые способы принадлежать