Коновал - Виктор Гросов

крестьянин мог перейти от одного владельца к другому около осеннего Юрьева дня, заплатив пожилое. Неделя до, неделя после — что-то такое я помнил еще с тех времен. А пожилое платили хозяину за сам уход со двора и земли. Долги считались отдельно.

Теперь передо мной стоял такой крестьянин со всей семьей, а я пытался вспомнить подробности из школьного учебника.

Бородатый сразу вспылил:

— Какое тебе пожилое? На тебе семь рублей долгу да хлеб! Ты сперва монастырское отдай, тогда про выход заикайся.

Мужик даже отступил.

— Семь? Откуда семь-то? Я таких денег сроду не видел! Конь пал — хлеб брал, это правда. Потом овсом отдавал. На подводах ходил, лес возил. В прошлом году Вешняк четыре называл. Теперь семь откуда?

Евфимий дал обоим выговориться и спросил у бородатого:

— Ты кто?

Тот представился Кузьмой, человеком Вешняка. Потом игумен повернулся к крестьянину, узнал имя — Федот Семенов — и спросил, куда тот собирался.

Федот отвечал осторожно. За Волоком ему обещали пустующий двор. Еще весной боярский человек сказал: коли сможет выйти по сроку и рассчитаться, примет семью.

Кузьма фыркнул:

— Какой нынче выход? Заповедано.

Тут я насторожился. Заповедные лета я тоже помнил. Если бы не увлечение той картиной и не прочитал бы подробностей: при Иване Грозном переходы начинают запрещать, потом закрепощение усиливается дальше. А вот точный год и порядок введения запретов я смутно помнил. Кажется, историки и сами спорили, когда именно и на каких землях это началось. Во всяком случае, про единый государев указ «с сегодняшнего дня всей Руси стоять на месте» я ничего уверенно сказать бы не смог.

— Кто заповедал? — спросил Евфимий.

Кузьма сразу сбавил тон.

— Вешняк говорил, нынче выходов не давать.

— Откуда у него такое распоряжение?

— Из монастыря, должно быть.

— Видел?

— Нет, отче.

Игумен повернулся к одному из своих людей.

— Поднимут государевы грамоты, что по нашим вотчинам нынче пришли. И записи монастырские посмотрят. Тогда узнаем, что велено по Вышнему.

Кузьма прикусил язык.

Женщина тем временем почти не слушала спор. Мальчик снова закашлялся, и она присела перед ним поправить зипун.

— Отче, хоть под крышу пустишь? С ночи в дороге, малец продрог.

Я подошел чуть ближе. В человеческие врачи я себя не записывал, но стоять в стороне, пока ребенок кашляет на холоде, тоже не мог. Он дышал нормально, губы были обычного цвета. Нос забит, глаза слезятся. Пока похоже на простуду.

— Давно кашляет? — спросил я.

Женщина посмотрела на меня настороженно.

— Третий день. Вчера почти отпустило, а ночью опять.

— Жар был?

— В дороге не разберешь. Руки у него ледяные.

Я обратился к монастырскому человеку:

— Согреть его надо. Воды теплой дать понемногу. Если жар поднимется или дышать станет тяжело, пусть позовут того, кто детей лечит.

На большее я не полез.

Евфимий распорядился оставить семью при гостевом дворе до разбора. Женщина перекрестилась и сразу взялась за узел, словно боялась, что игумен передумает.

Заговорил Федот. Два года назад у него пал единственный рабочий конь. Весной пришлось нанимать соседского, а семенное зерно он взял через Вешняка. После урожая часть вернул овсом. Потом несколько раз ходил с монастырскими подводами и возил лес. По его словам, Вешняк обещал часть работы зачесть в долг.

— Сколько хлеба взял? — спросил Евфимий.

Федот уверенно назвал меру. А сколько именно вернул, сказать затруднился. Помнил, когда возил мешки и ходил с подводами, но в числах путался.

Жена, уже собиравшаяся идти за сторожем, остановилась.

— После Петрова дня два раза ездил. Потом после сенокоса еще. Тогда колесом ногу ушиб.

— Точно, — подхватил Федот. — И овес отдавал после жатвы, пять мер…

— Четыре, — вмешался Кузьма. — Пятую тебе опять на семена записали.

— Так ту меру я потом вернул!

Через минуту они спорили уже о том, какая подвода была обычной повинностью, а какую обещали считать в погашение долга.

Точь-в-точь как у меня на приеме. Хозяин говорит: «Лекарство давал». Спрашиваешь какое — белое. Сколько давал — пока не кончилось. Только Федот пытался вспомнить, что за два года вернул монастырю и сколько отработал в счет долга. От этого зависело, где будет жить вся его семья.

— По памяти хватит, — остановил их Евфимий. — Где долг записан?

Кузьма ответил, что у Вешняка есть долговые записи по дворам, а хлебные выдачи отмечают отдельно.

— Пожилое ему считали?

— До того не дошло, — сказал Федот. — Я Вешняку объявил, что уйти хочу. Он велел из двора не соваться.

Теперь даже я разобрался. Сперва надо выяснить, разрешен ли Федоту выход в нынешний срок и сколько с него пожилого. С долгом за зерно надо было разбираться отдельно. Вешняк свалил оба вопроса в одну кучу, заявив, что должник вообще никуда не пойдет.

Евфимий распорядился послать в Вышнее двух надежных людей.

— Привезут Вешняка со старостой. Возьмут долговые записи по Федотову двору и хлебные выдачи за последние годы. Меру тоже привезут, которой в селе зерно отпускают и принимают. Ничего на месте не переписывать, везти как есть.

Кузьма занервничал:

— Степан сам все объяснит, отче.

— А Федота обратно когда?

— Когда узнаем, что он должен и что нынче велено по выходам. До того семья останется здесь.

Федот хотел снова объяснять про подводы, но жена уже тянула его за рукав вслед за сторожем. Мальчик кашлянул и попросился на руки. Мужик подхватил сына, закинул мешок на другое плечо. Так и пошел.

Когда они ушли, Евфимий спросил хозяйственного человека:

— Вешняк у тебя и вышненский овес нынче собирал?

— Он, отче. Весь ключ через него сдает.

Опять тот самый Вешняк из записей. Пока ничего удивительного: если поставлен над ключом, ему и положено собирать хлеб с подводами и разбираться с крестьянскими расчетами.

Евфимий вернулся к долгу:

— Семь рублей, говоришь, на Федоте?

— Так Кузьма сказал.

Игумен помолчал, затем велел посыльным поторопиться.

— Хочу сам увидеть, как ему за семенной хлеб семь рублей насчитали. Он ведь еще два года отдавал и работал.

Да уж, даже мне стало интересно.

Глава 27

Утром Вешняка все-таки привезли из Вышнего вместе со старостой и записями. Евфимий посадил их разбирать Федотов долг, а мне хватило четверти часа, чтобы понять: за одну беседу с семью