Коновал - Виктор Гросов

рублями не разобраться. Федот кое-что действительно задолжал. Вешняк на каждое его слово находил свою запись, а писец поминал то давнюю выдачу хлеба, то подводу. Семью пока оставили при гостевом дворе; с таким разбором они здесь могли просидеть долго.

Я еще немного послушал спор о том, сколько возов Федот отвез два года назад, и выбрался наружу.

Ночью подморозило. Вчерашнюю грязь затянуло коркой, по краям двора лежал сероватый снег. В кадках с водой пришлось ломать тонкий лед. После натопленной палаты приятно было охладить лицо. Я прошел к внешнему конскому двору, где Терех держал у столба темно-гнедого жеребца и менял ему недоуздок.

В старом жеребец успел надорвать петлю — видимо, опять почуял где-то кобылу. Он стоял боком ко мне, нервно перебирал передними ногами и раздувал ноздри. Красивый, зараза: на такого сразу хочется сесть. Конь был высокий, с тяжелой шеей; силы в нем хватало. Это тот, за которого в свое время отдали хорошие деньги ради приплода, только жеребята не получались.

— Опять порвался? — спросил я.

Терех затянул новую петлю и провел пальцами по веревке.

— Кобыл через двор учуял. Этот ради них и стену разберет, коли дать время.

Да уж, вот только толку от этого…

Жеребец дернул головой, пробуя новый недоуздок, и сердито фыркнул. Я подошел ближе. Он сразу повернул ко мне ухо, потом обнюхал рукав и позволил провести ладонью по шее. Под пальцами напрягались плотные мышцы, от холода и раздражения конь подергивал кожей.

В прошлый раз мы обсуждали, есть ли вообще смысл дальше держать его производителем. Тогда же кто-то помянул холощение, и Терех посмотрел так, словно было предложено разобрать монастырскую церковь на дрова. За коня дорого заплатили и многого от него ждали, поэтому превращать его в обычного мерина никто не собирался.

— На нем верхом ездили?

Терех перестал возиться с веревкой.

— Когда привезли — ездили. Я сам видел. Молодой был, под человеком ходил.

— А после?

— А после кобыл ему давали. Зачем дорогого жеребца по дорогам гонять?

Здешних хозяев можно было понять. Если купил коня на племя, стараешься сберечь его для случки. Только с приплодом что-то не заладилось.

— Давно под седлом был?

Терех задумался.

— Года два с лишним. Может, все три. От стойла до стойла иной раз верхом перегоняли, да какой с того счет.

Гнедой как раз вытянул шею к воротам, откуда тянуло холодным воздухом.

— Седло ему найдется?

Терех повернулся ко мне.

— То шуткуют, что холостить его надобно, а нынче уже седло ищут. Еще денек пройдет — в соху поставишь.

— В соху жалко.

Старик хмыкнул и позвал Лариона, который проходил возле навеса, и спросил, какое седло лучше взять. Тот выслушал нас и оглядел жеребца.

— Верхом собрался?

— Хочу пройтись за воротами.

— На нем?

— На нем.

Ларион потер подбородок.

— Когда привезли, под седлом был хороший. Потом обленился. Прошлой весной Степанка сел — через полдвора уже пожалел.

— Скинул?

— Удержался. Только головой об притолоку приложился, когда жеребец под навес полез. С тех пор мало желающих.

Это меня скорее порадовало. Конь хотя бы понимал, что такое человек на спине. Оставалось выяснить, сколько осталось от прежней выучки.

Терех велел принести потник и крепкое седло. Седлали мы аккуратно. При первом касании жеребец дернул кожей и оглянулся, потом притих. Подпругу принял недовольно, надул живот и дернул боком. Когда полез губами к моему рукаву, я вовремя отдернул руку.

— Вежливый, — заметил я.

— Раньше сразу кусал, — отозвался Терех. — Теперь предупреждает.

Прогресс, однако.

Я взял повод и несколько минут поводил гнедого по двору. На шагу он тянул вперед, подбирая шею, временами пытался обойти меня плечом, но уступал, когда я его одергивал. Седло он явно помнил и теперь шагал, будто засиделся в конюшне.

Пожалуй, я понимал его нетерпение.

Последние недели у меня всегда находилось дело. За лечением царевича пришлось разбираться с отравлением, потом заняться конями. Еще эти разговоры и государева грамота, которую хотелось пореже вспоминать. Даже в монастыре я ходил от одного поручения к другому.

Я просто хотел проехать верхом.

Желание было таким необычным, что я даже удивился. Потом махнул рукой. Никого лечить я сегодня не собирался.

Оставалось сообщить об отлучке у Бельского, а то еще подумает не то.

Богдан Яковлевич был у гостевого двора. Я подошел к нему уже с жеребцом в поводу. Бельский глянул на седло.

— Далеко?

— По ближним дорогам. Хочу коня размять.

— Один?

— Ларион может дать человека, если надо.

Бельский несколько секунд смотрел на гнедого.

— За леса не уходи и до темноты воротись. Пусть кто-нибудь из монастырских едет следом, раз уж тебе приспичило.

Ларион выбрал одного из своих старших конюхов, которому все равно надо было осмотреть дорогу к ближнему сенному двору. Мужик начал седлать спокойного мерина, а я вернулся к гнедому. Терех подтянул подпругу.

— Если понесет, не вздумай со всей силы за повод дергать. Он тогда только крепче ляжет.

— Знаю.

— Знать-то все знают.

Я усмехнулся и поставил ногу в стремя. В седло поднялся легко. Устроился и разобрал повод. Жеребец подобрался подо мной. Он переступал передними ногами и вскидывал голову, мне приходилось его сдерживать.

Терех еще держал его возле головы.

— Ну?

— Отпускай.

Он разжал пальцы.

Жеребец повел себя спокойнее, чем можно было ожидать, особенно после рассказов Тереха. На дорогу он вышел размашистым шагом. На скрип колес и собачий лай поднимал уши, настороженно косился на встречных людей. Гнедой сохранил старую выучку: понимал и охотно подавался управлению. За несколько лет спокойной жизни он успел застояться, и его приходилось придерживать.

Монастырский конюх ехал сзади на спокойном мерине. Пока мы проезжали хозяйственные дворы и встречали подводы, я гнедому воли не давал. За ночь колею подморозило, в выбоинах лежал тонкий лед. По обочинам еще белел снег; возле дальних перелесков его было больше. На убранных полях торчала жесткая стерня. День выдался ясным, тихим, и после душной палаты с долговыми книгами мне хватало одного морозного воздуха, чтобы повеселеть.

Миновав последние монастырские постройки и перелесок, я собрал повод и пустил жеребца рысью.

Гнедой сразу оживился. Первые десятки саженей торопился, прихватывал удила. Я придержал его и дал освоиться. Вскоре конь пошел ровнее, широко вынося ноги; с каждым толчком я подавался в седле вслед за ним. Копытами он звонко бил по мерзлому проселку. Я