Путешествие в некоторые отдаленные страны мысли и чувства Джонатана Свифта, сначала исследователя, а потом воина в нескольких сражениях - Михаил Юльевич Левидов

ирландцев их бесчеловечные соседи. Я утверждаю на основании многочисленных наблюдений, сделанных в моих путешествиях в обеих странах, что у бедных крестьян здесь я нашел гораздо больше здравого смысла, юмора, жизненности, чем у людей их же положения в Англии. Но бесконечное насилие, которому они подвергаются, тирания их лендлордов, усердие их священников — всего этого было достаточно, чтобы притупить их человеческий дух».

Так писал Свифт в интимном письме несколько лет спустя после того, как он героически пытался поднять «человеческий дух» порабощенной Ирландии.

Мысль стала эмоцией, эмоция стремилась перейти в действие.

Но сражаться за Ирландию — это значит выступить против Англии?

Да, Свифт это понимает в полной мере. И это соображение никак его не остановит, отнюдь не отразится на страстности и упорстве его борьбы. Скорее наоборот.

В 1720 году в Дублине был опубликован безымянный памфлет — «Предложение о том, чтобы во всеобщее употребление вошли изделия ирландской мануфактуры для одежды и обстановки домов и чтобы были решительно отвергнуты все изделия подобного рода, ввозимые из Англии».

Несколько длинное и неуклюжее заглавие достигало, однако, своей цели: чувстствовалось, что автор памфлета совершенно по-новому хочет поставить вопрос о взаимоотношениях Англии и Ирландии.

Еще в конце семнадцатого века ирландец Уильям Молинэ опубликовал антианглийский памфлет, доказывавший, что ирландский парламент, тогда созданный, должен быть независим в своей деятельности от английского законодательства. Тонкими юридическими соображениями Молинэ обосновывал равноправность обоих парламентов. Аргументация его была остроумна, но слишком специальна и абстрактна, памфлет его не предназначался для «человека с улицы».

Автор памфлета 1720 года преследует совершенно иные цели. Памфлет написан как бы обывателем, самым средним человеком, который трактует обсуждаемые вопросы в очень простом, бытовом плане. Автор не аргументирует, не теоретизирует — он словно удивляется и недоумевает. Англия запрещает Ирландии вывозить свои сукна, говорит он, но одеваться ирландцам, жителям Ирландии, в местные сукна ведь не запрещено? Однако английские мануфактурные товары находят почему-то сбыт среди жителей Ирландии — тех, конечно, кто вообще имеет возможность покупать… Это и непонятно и несправедливо. И это касается не только сукон, но вообще всех английских товаров, ввозимых в Ирландию. В плане шутки, мимоходом замечает автор:

«Я слышал, как один архиепископ приводил чье-то остроумное замечание: Ирландия не будет счастлива до тех пор, пока не будет проведен закон, повелевающий сжигать все ввозимое из Англии, за исключением самих англичан и английского угля. Я не сторонник увеличения количества исключений и должен признаться, что не буду горевать, если англичане останутся у себя дома и если со временем нужда в английском угле исчезнет».

И все в том же плане как бы легкой беседы делает автор конкретное предложение:

«Что, если ирландский парламент примет решение, запрещающее носить и пользоваться всеми предметами одежды и обстановки и принадлежностями дамских мод не ирландского производства? Что, если бы распространить это запрещение на все сорта материй… и объявить, что всякий нарушающий этот закон является врагом народа!» (Курсив памфлета.)

Бесхитростно, почти наивно сформулировано здесь из ряда вон выходящее предложение. Но памфлетист руководился глубоким психологическим расчетом: в плоскость повседневного быта перенести острейший политический вопрос, внушить читателю эту неслыханно смелую мысль, не подчеркивая ее необычности, в плане как бы дружеской беседы.

Незаметно, без подчеркиваний автор памфлета призывает Ирландию к новой тактике борьбы против английских насильников. И это опасная для насильников тактика: она призывает нанести удар в святая святых Англии, в ее жадное сердце — английскую торговлю!

А термин «враг народа», будто случайно брошенный, — взрывчатая сила в нем. Народ? Но Англия отрицала наличие в Ирландии единого народа с общими интересами; для Англии население Ирландии было сборищем различных социальных, национальных и религиозных групп, разделенных хронической враждой. И поддержка этой вражды — основа английской политики в Ирландии! Была дерзким вызовом попытка применить к населению Ирландии термин — народ, а тем более призывать его к объединенному выступлению.

И опять-таки в небрежной своей манере, но с достаточной ясностью намекает памфлетист: суть дела в том, что вообще ирландский остров живет в атмосфере насилия. «Уже из писания известно, — говорит памфлетист, — что насилие и мудрых людей превращает в безумцев, и единственное объяснение того, что еще есть среди нас не безумцы, — в недостаточном количестве мудрецов… но можно надеяться, что в конце концов насилие научит разуму и дураков!» Не представляло труда самому неопытному читателю расшифровать этот иронический силлогизм. Эти и другие места памфлета как раз подходили под грозный термин английской юстиции — «седишн», что означает — введение в смуту. И если по законам о «седишн» был предан сожжению памфлет Молинэ и автора его спасла от тюрьмы только смерть, то какая же участь должна постигнуть автора гораздо более «вводящего в смуту», ибо более доступного рядовому читателю памфлета 1720 года?

Но ведь автор памфлета анонимен…

По когтям познается лев. И в Дублине и в Лондоне увидели когти — и узнали льва. Такие когти только у одного человека в Англии — памятны были еще свифтовские памфлеты 1710–1714 годов.

Как неожиданно вдруг напомнил о себе декан собора св. Патрика!

Такое видное лицо, занимающее значительный пост в иерархии англиканской церкви, — какое дело ему, англичанину, до этой проклятой католической Ирландии и ее забот? «Как понять этого „сумасшедшего священника“?» — думают со злобным недоумением в дублинских правительственных кругах. Выступать в одиночку в защиту этой раздавленной, порабощенной, униженной страны, страны рабов, «водоносов и дровосеков», — и он, англичанин, духовное лицо, осмеливается возбуждать эту страну против Англии… Что это — безумие или смелость? Если так пишет священник, то как же должен писать бунтовщик?

Злоба и недоумение породили растерянность. Была, как обычно в таких случаях, опубликована правительственная прокламация, обещавшая вознаграждение за раскрытие автора памфлета. Но больше всего боялись дублинские власти, что какой-нибудь наивный человек откроет всем известный «секрет»: Свифт на суде — этого еще недоставало!

И растерянно решили отыграться на типографщике Уотерсе — он был арестован по обвинению в сеянии смуты.

Но скандала избежать не удалось.

Верховный судья Ирландии Уайтшед, человек грубый и тупой, был взбешен, потрясен памфлетом, перед присяжными он кричал, что у автора памфлета коварная цель — поссорить две страны, дабы облегчить возвращение в Англию династии Стюартов.

Но присяжные вынесли решение: нет, не виновен.

Девять раз посылал Уайтшед присяжных назад в совещательную комнату, заявляя, что они вынесли изменническое решение, и девять раз они повторили: нет, не виновен. А когда в десятый раз потребовал он пересмотра решения, сказали они, что не желают принимать дальнейшего участия в