По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

11. Chronoferenzen. Originalbeitrag.

12. Das Bad, die Höhle, der Müll. Carlsbader Chronoferenzen. Originalbeitrag.

13. Heiner Hamlet Hans. Eigenzeiten und die Macht der Gespenster. Originalbeitrag.

14. Geschichte schreiben mit Claude Simon. Erweiterter und überarbeiteter Beitrag, zuerst erschienen // Historische Anthropologie. 2014. Bd. 22. S. 436–446.

Андрей Олейников

Наука о настоящем 766

Историческая работа обращена не к прошлому, а к современным трактовкам отсутствующих времен. Именно поэтому историческая наука является наукой о настоящем767.

Ахим Ландвер

Имя автора этой книги известно в России пока немногим. Во всяком случае, оно еще не так привычно нашему читателю, как имена крупных немецких теоретиков истории – Райнхарта Козеллека, Ханса Ульриха Гумбрехта или Алейды Ассман, чьи работы издаются на русском с заметной регулярностью. Ахим Ландвер – их младший современник: начав с исследований в области правовой и культурной истории Германии и Италии раннего Нового времени, в 2014 году он публикует свою первую книгу по проблемам исторической темпоральности – «Рождение настоящего: история времени в XVII веке»768. Интуиции, впервые опробованные там, он разовьет потом в ряде англоязычных публикаций, которые принесут ему известность за пределами Германии. Две последующие книги, «Присутствующее отсутствие прошлого»769 и «По эту сторону истории», закрепят за Ландвером репутацию одного из ключевых участников современных дискуссий об устройстве исторического времени.

Одним из несомненных достоинств этой книги является необыкновенно ясная и образная манера изложения, позволяющая даже не очень подготовленному читателю без особого напряжения следить за авторской мыслью, чувствуя ее глубину и основательность. Поэтому я не буду пытаться сделать мысль Ландвера проще и понятнее, чем она есть. Вместо этого я хотел бы поделиться своим опытом прочтения его книги и некоторыми соображениями о перспективах предложенного в ней теоретического подхода.

У всего есть история. Есть она и у академической дисциплины, носящей это имя. И она не такая длительная, как может показаться. За двести лет своего существования она приучила нас думать, что невозможно изучать прошлое, не настаивая на его качественном отличии от настоящего, в котором мы живем. Иначе мы не сможем относиться к нему объективно, воспринимать его таким, каким оно было «на самом деле», или, хуже того, не сможем избегать анахронизмов. Важность этого отличия трудно переоценить. Оно не только является sine qua non для определения предметной области исторической науки, но также помогает отделять научное обращение с прошлым от практик памяти и свидетельствования, объективность которых весьма сомнительна. Нередко можно слышать о том, что задача профессиональной историографии состоит в сохранении «дистанции с прошлым». Эта задача является частью культурной политики современных государств, создающих архивы, музеи и библиотеки, удерживающих прошлое «на надлежащей дистанции».

Однако даже у такого – на первый взгляд сугубо методологического – различия между прошлым и настоящим есть своя история. Как показывает в своей работе «Рождение прошлого» американский историк Захари Шиффман770, представление о качественном различии между прошлым и настоящим характеризует довольно поздний этап в развитии исторического сознания. Ему предшествовал долгий период, когда прошлое не мыслилось отдельно от настоящего и было вполне совместимо с ним. К прошлому можно было обращаться, получать от него уроки и наставления или, напротив, адресовать ему свои упреки. В этом смысле оно было больше похоже на то, что Хейден Уайт называл «практическим прошлым»771. Сам же Шиффман называет такое прошлое – living past. Мы видим его присутствие в Античности, и для многих деятелей Ренессанса, например для Петрарки и Макиавелли, оно сохраняет свое значение. Другой американский интеллектуальный историк, Константин Фазолт, подчеркивает в своих исследованиях772, что идея фундаментального различия порядков прошлого и настоящего является политическим изобретением, созданным в условиях борьбы, которую гуманисты и реформаторы церкви вели с папством и Священной Римской империей. Историческое мышление раннего Нового времени было одним из инструментов утверждения суверенной формы политической власти. С его помощью суверенная власть заявляла о своей монополии на настоящее и устанавливала свой контроль над прошлым, получая от последнего необходимую ему легитимность.

Ощущение несоизмеримости прошлого и настоящего со временем только усиливалось. Здесь уместно вспомнить классическую работу Райнхарта Козеллека о двух базовых исторических категориях – «пространстве опыта» и «горизонте ожиданий»773. В ней Козеллек объясняет, как происходило формирование того, что впоследствии Франсуа Артог назовет «модерным режимом историчности»774. Главным условием его формирования стал необратимый разрыв между опытом предшествующих поколений и вызовами, возникшими перед новыми. Эти вызовы порождали горизонт ожиданий, заметно расходившийся с накопленным опытом, и внушали мысль о том, что локальное сообщество или человечество в целом переживает переломный момент: отказываясь от прошлого, оно вступает в новый этап своей истории. Теория прогресса стала наиболее адекватным выражением такого переживания истории, а революция – его парадигмальным событием. И каким бы содержанием мы ни наполняли понятия прогресса и революции, и то и другое невозможно помыслить, не допуская принципиального различия между прошлым и настоящим.

Сегодня оно сохраняет значение даже для тех авторов, которые больше не верят в прогресс. В своей книге «Возвышенный исторический опыт»775 Франк Анкерсмит укореняет различие между прошлым и настоящим в травматическом опыте разрыва с прежней коллективной идентичностью. Революции, войны и другие социальные потрясения, уничтожая привычные социальные порядки и ценности, раскалывают жизнь людей на прошлое, с которым они продолжают связывать лучшее время своей жизни, и настоящее, к которому вынуждены приспосабливаться. Ключевой для понимания этой работы Анкерсмита является подразумеваемая в ней (но нигде эксплицитно не формулируемая) готовность признавать произошедшие потрясения как необратимые. Далеко не всякие потрясения, сколь бы катастрофичными и масштабными они ни были, могут производить «возвышенное» прошлое. Такой способностью, с его точки зрения, безусловно обладает Французская революция, покончившая со «старым порядком», но открывшая новую эпоху в истории западной цивилизации. Однако ею не может обладать Холокост, поскольку победа стран антигитлеровской коалиции избавила нас от необходимости приспосабливаться к нацистскому режиму и тем самым предотвратила утрату прежних нравственных ориентиров. Иначе говоря, возможность проведения границы между прошлым и настоящим в теории Анкерсмита обосновывается довольно специфическим пониманием завершенности некоего кризисного периода. Чтобы превратить его в прошлое, которое может вызывать сколь угодно интенсивный, но все же отвлеченный от злобы дня познавательный интерес, историк нуждается в достаточно комфортном настоящем, которое не угнетало бы его сознанием моральной ответственности за то, что происходит на его глазах.

Но теперь давайте спросим себя: насколько необратимыми являются те изменения, которые создали наше настоящее, чтобы мы могли спокойно изучать прошлое, находясь от него на безопасной дистанции? Ландвер напоминает нам в этой книге о том, что от 10 до 20 процентов всех авиабомб, сброшенных на Германию во время Второй мировой войны, упали в виде неразорвавшихся боеприпасов. Их обезвреживают по нескольку тысяч каждый год с огромными затратами, но около 100 000 бомб до сих пор не найдены:

Все эти войны, которые мы хотим наконец оставить в прошлом, никак не хотят завершиться. Когда же закончатся эти войны, что несут погребенную в земле гибель, отравляют природу и людей, наполняют умы нескончаемой ненавистью? Этот вопрос обращен чуть ли не к любой войне. И неважно, как давно она отгремела.

Действительно ли закончилась Гражданская война в Америке, если она по-прежнему возбуждает столько взаимной ненависти? Действительно ли диктатуры, апартеид и другие несправедливые