По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

сих пор может служить образцом «зондирования области возможного, исследованием в области скрытого»789. В целом же, по словам Ландвера, историческое, которое он стремится отвоевать у единой «Истории», можно понимать как совокупность полностью никогда не реализованных, но все еще латентно присутствующих возможностей:

То, что фактически реализовалось в исторических событиях, является лишь возможностью, противостоящей всем тем событиям, которые могли бы свершиться, но не свершились. Стоит сильнее подчеркнуть эту контингентность прошлого, чтобы написать не только историю действительностей, но и историю возможностей. Возможности и действительности неразрывно связаны друг с другом, поскольку реальность – это лишь один из вариантов разнообразных потенциальностей790.

Но как нам следует мыслить эти возможности? Идет ли здесь речь о какой-то неконвенциональной, контрафактической историографии791 или о возможности в каузальном смысле – как об условии осуществимости определенных событий? Нет. Ландвер хочет нам сказать нечто другое. Я попробую пояснить его мысль, обратившись к известной работе Лумана «Будущее не может начаться»792, поскольку на контрасте с тем, что Луман пишет там о возможностях будущего, должно стать яснее, как Ландвер предлагает мыслить возможности прошлого.

В этой статье Луман исследует структурные характеристики так называемого открытого будущего – того будущего, которое возникло в результате «темпорализации бытия» при переходе от «традиционного» к «буржуазному» обществу и стало восприниматься как «хранилище еще-не-реализованных» возможностей. В структурном смысле открытое будущее – это относительная величина, которая определяется разницей между «настоящим будущим», состоящим из множества различных сценариев предстоящих событий, и «будущим настоящим», обозначающим окончательный выбор в пользу какого-то одного из этих сценариев, обычно осуществляемый с помощью техник прогнозирования и вероятностного исчисления. Всякое подобное решение, будучи принятым, уменьшает степень открытости «настоящего будущего». Хотя сложная структурная дифференциация современного общества предохраняет его от полной «дефутуризации», позволяя ему откладывать момент принятия таких решений, нам важно обратить внимание на следующее: Луман считает утопию основным способом поддержания открытости «настоящего будущего». Сила утопий, как это ни парадоксально, состоит в том, что они не могут воплотиться в жизнь. Иначе они утратили бы свою критическую функцию, перестав указывать на возможность иного настоящего. Приняв это во внимание, мы могли бы сказать, что историческое знание выполняет симметричную функцию по отношению к прошлому. Создавая возможность для его множественной интерпретации и многократной переоценки, оно расширяет настоящее в сторону прошлого, не давая тому окончательно закрыться. Вслед за Луманом можно было бы утверждать, что в условиях современного общества «прошлое не может завершиться» ровно по тем же соображениям, по каким «будущее не может начаться». История и утопия – две стороны одного и того же социального механизма793. Они обеспечивают возможность жить в мире, где прошлое лишилось абсолютного начала, а будущее утратило телос. Их общая открытость – форма удержания контингентности, которая позволяет обществу, наблюдая за собой, пересобирать собственное время.

Мне представляется, что Ландвер мог бы согласиться с подобным рассуждением, но с рядом существенных поправок. Самая важная из них заключается в том, что открытое будущее, по Луману, является продуктом темпорализации, с которой начинается модерн, в то время как Ландвер отказывается признавать открытое будущее важнейшей характеристикой этой эпохи. Он вообще избегает говорить об истории в терминах эпох, считая их «смирительными рубашками», ограничивающими историческое воображение, и вводит собственную терминологию («хроноференции», «цайтшафты»), подчеркивая исключительно проективную природу любых прошлых и будущих периодов времени. Домодерное будущее, с его точки зрения, отнюдь не уступает модерному по своей открытости:

«Домодерн», как принято думать, характеризуется тем, что имеет дело с закрытым детерминированным будущим, тогда как достижением «модерна» считается то, что он научился обращаться с неопределенностями и возможностями открытого будущего. Но так ли уж открыто наше будущее перед лицом бесконечных сценариев катастроф – от мальтузианской катастрофы перенаселения до ядерной или климатической катастрофы? И действительно ли будущее «домодерных» людей было таким закрытым?794

Считать открытое будущее исключительным преимуществом современного общества – значит вновь попасть в ловушку линейного времени и единой Истории, чего Ландвер хотел бы избежать. Поэтому наряду с аргументацией в пользу открытого прошлого, понимаемого как ресурс нереализованных, но именно благодаря этому не утративших своей силы возможностей, важной частью аналитической работы Ландвера является критика модернистской формы будущего, которое, по его мысли, возникло не из утопического воображения, а из потребности в управляемости и безопасности (Sicherheit). Оно было призвано нейтрализовать страх неопределенности, откладывая ее вперед, чтобы стабилизировать настоящее, сделав его управляемым. Однако сегодня будущее уже не справляется с этой задачей:

Период, в течение которого ожидаются фатальные последствия нынешних решений и действий, заметно сократился. Будущее изменение климата, даже климатическая катастрофа, не просто ожидается через одно или несколько поколений, но уже давно наступило. Давление, которое ближайшее будущее оказывает на настоящее, непомерно возросло. <…> Будущее все больше омрачается проблемами настоящего. В результате будущее теряет свою функцию проективного пространства желаний, надежд и страхов. Оно просто уже недостаточно далеко, чтобы вместить в себя все то, что долгое время удавалось вместить в него прогрессистскому мышлению795.

И поскольку будущее перестает восприниматься в качестве хранилища нереализованных возможностей, эта роль целиком достается прошлому796, незавершенность и открытость которого указывают на неспособность настоящего окончательно утвердится в своей необходимости. Деконструируя футуроцентричную парадигму модернистского времени, Ландвер напоминает о том, что слово modernus, зафиксированное впервые в VI веке, означало «не „новый“, „будущий“, „прогрессивный“ и тому подобное, а прежде всего „настоящий“»797. И хотя Ландвер уклоняется от прямого соотнесения концепции неопределенного настоящего с конкретным историческим периодом – и потому, в пику Бруно Латуру, утверждает, что «мы всегда были модерными», – он достаточно ясно дает понять, что особенно благоприятные условия для формирования представлений о таком настоящем возникают в XVII веке. Произошедшие в это время политические, экономические, социальные, религиозные, культурные и климатические потрясения подорвали прошлое как источник образцов добродетельной жизни и бесконечно отсрочили перспективу Страшного суда. В этих условиях настоящее, по словам Ландвера, становится «единственным пространством действительной жизни», «третьим игроком», способным балансировать между «растущей амбивалентностью прошлого и неизбежной контингентностью будущего»798. Именно тогда складывается тот цайтшафт, в котором мы продолжаем жить до сих пор.

Такое понимание взаимосвязи незавершенного прошлого и неопределенного настоящего позволяет Ландверу предложить собственное решение двух ключевых проблем современной философии истории – «одновременности неодновременного» (Gleichzeitigkeit des Ungleichzeitigen) и анахронизма.

Первая из них представляет собой попытку поставить под вопрос линейную логику модернистского историзма, которая на уровне здравого смысла требует от нас различать современные и несовременные явления нашей жизни. Их соприсутствие в пространстве социального опыта в разное время истолковывалось по-разному. Симпатизировавший нацистам немецкий историк искусства Вильгельм Пиндер, стоявший у истоков этой проблематики, критиковал идею прогресса за навязываемое ею представление о неизбежном и единообразном настоящем. У марксистского политического теоретика Эрнста Блоха, хотя он и не отказывался от идеи прогресса, были свои причины для недовольства таким настоящим: немецкие левые не заметили присутствия в нем крестьянства, разочарованной городской молодежи и обедневшего среднего класса – «неодновременных» социальных слоев, опора на которые позволила нацистам прийти к власти в 1933 году. Консервативный мыслитель Ганс Фрайер признавал сосуществование разных времен в пределах индустриальной эпохи, но не сомневался в своей способности отличить ее «подлинный» современный облик от несовременного и наносного. И даже Райнхарт Козеллек, критиковавший европоцентричную иерархию мировых эпох и использовавший геологическую метафору «временны́х слоев» (Zeitschichten), чтобы избежать линейного истолкования исторического процесса, когда он указывал на проблемы развивающихся стран, писал, что люди живут там в условиях каменного века.