По эту сторону истории. В защиту другой историографии - Ахим Ландвер

режимы побеждены, если комиссии по расследованию событий создаются с единственной целью – замаскировать прошлое в надежде, что оно больше никогда не всплывет наружу? Действительно ли Французская революция отбушевала и осталась позади, если в ходе каждой избирательной кампании во Франции кандидаты снова и снова используют ее для саморекламы и перетолковывают события конца XVIII века в духе своей предвыборной программы?776

На мой скромный взгляд, сегодня мы уже не можем позволить себе роскошь переживать грандиозные события, которые закрывают старые и открывают новые страницы истории. Мы живем в ситуации, когда один кризис сменяет другой, и ни один из них не оставляет после себя настолько определенное и устойчивое настоящее, чтобы мы могли уверенно заявлять о конце какого-то (очередного) «старого порядка» и рождении новой эпохи в истории человечества. И дело, конечно, не в том, что история больше не производит ничего нового, а в том, что она перестала оправдывать и объяснять необходимость сложившегося на данный момент порядка вещей.

Иными словами, модернистская политика времени777, управляющая различием между прошлым и настоящим и утверждающая веру в линейность исторического процесса, сама вступила в полосу кризиса. Симптомов его множество, и они хорошо известны. Напомню только о некоторых из них. Это и произошедший после Второй мировой войны «бум памяти» (memory boom), который, по меткому выражению Эрвина Нольте, вызвал к жизни «прошлое, которое не собирается уходить»778. Это также презентизм, обнаживший зависимость историка от государства, стремящегося превратить его в агента своей «исторической политики»779. Это и «провинциализация Европы», проводимая постколониальной критикой, изобличающей историцизм как инструмент западного господства и указывающей на недоступность настолько «подлинного настоящего», чтобы оно не содержало в себе «пережитков» прошлого780. К этим симптомам можно также отнести угасание веры в будущее, которое сегодня дает больше поводов для тревог, чем для надежд на избавление от них.

Как раньше, так и теперь предпринимаются усилия, чтобы помыслить историческое время нелинейно, избегая дихотомии прошлого и настоящего. С этой целью нередко используется фигура «одновременности неодновременного», с помощью которой предлагается представить сложное настоящее в виде констелляции нескольких социально неоднородных времен. Ландвер уделяет анализу этой фигуры отдельный раздел своей книги. Иногда в поисках выхода из трудного положения теоретики истории, вслед за Козеллеком, обращаются к геологической метафоре «слоистого времени», вокруг ее эвристической продуктивности продолжают идти споры781.

Вот на таком фоне я хотел бы расположить рассуждения об историческом времени (или, точнее, – об исторических временах), составившие эту книгу Ландвера. Центральное место в ней занимает вопрос о природе настоящего. Свой подход к его решению Ландвер находит, обратившись к концепции темпоральности Никласа Лумана782. Согласно созданной им теории социальных систем, настоящим считается то, что «происходит одновременно», поскольку одновременность является необходимым условием для наблюдения различий между системой и ее средой. На этом фундаменте Ландвер строит свою теорию настоящего, которое определяется следующими свойствами:

1. Настоящее является «единственно доступным нам временем». Оно охватывает все, «на что мы можем повлиять». Оно вбирает в себя прошлое и будущее, которые не противостоят настоящему, а является его проективными горизонтами. Прошлое и будущее одновременны своему настоящему и изменяются вместе с ним: «Падение Берлинской стены в 1989 году кардинально изменило не только будущее Германии и Европы, но и прошлое немецкой истории (для ГДР – особенно драматичным образом), которое отныне рассматривалось в новой смысловой перспективе»783.

2. Настоящее безначально – sui generis. Нет такого прошлого («прошлого настоящего», в терминах Ландвера), которое ему хронологически предшествовало и из которого оно возникло. Можно было бы сказать (хотя Ландвер не употребляет этот термин), что такое настоящее «сверхисторично». Оно непрерывно изменяется, никогда не равно себе, но продолжает длиться, хотя не имеет собственной объективно измеряемой длительности.

3. Настоящее длится, поскольку оно обратимо. Это время, в котором «еще можно что-то перепланировать», можно продумывать и откладывать решения. Это время коммуникации, время переговоров. Пока оно длится, сохраняется дистанция между прошлым и будущим. Когда решение принимается, происходит трансформация будущего в прошлое: какая-то часть действительности перестает быть доступной в настоящем и воспринимается как уже необратимая. Однако никогда не бывает так, чтобы все настоящее целиком становилось прошлым, потому что прошлое (так же как и будущее) не существует самостоятельно. Когда принимается решение в настоящем, происходит перенастройка этих горизонтов, то есть перераспределение порядков обратимого и необратимого. Но каким бы ни было их распределение, оно никогда не бывает настолько окончательным, чтобы исключить возможность какого-то другого их соотношения. Это означает, что настоящее контингентно.

4. Настоящее множественно. Времена, его составляющие невозможно синхронизировать с помощью общего нарративного знаменателя, или так называемого собирательного единичного [Kollektivsingular]. Это понятие ввел в употребление Козеллек, описывая изменения в историческом сознании модерна, когда в период «седлового времени» (между 1750 и 1850 годами) появилась идея единой общемировой Истории. Сегодня стоящая за ней телеологическая объяснительная модель уже не работает. Она доказала свою глубокую «европейскую провинциальность» и не подлежит ремонту. Поэтому Ландвер призывает ее сокрушить, превратив «собирательное единичное в собирательную множественность»784. Этого нельзя добиться путем простого отказа от единой Истории в пользу произвольного множества микроисторий. У Истории, по его словам, нужно «отвоевать историческое»: «Трансцендентность собирательного единичного Истории должна быть заменена имманентностью исторического»785.

5. Не будучи «тонкой мембраной», натянутой между прошлым и будущим, настоящее тем не менее есть место (Zeit-Ort) «установления отношений с присутствующими-отсутствующими временами. <…> Своего рода реляционная ситуация, в которой конструируются прошлое и будущее»786. Это возвращает нас к тезису о «сверхисторичности» настоящего. Оно никогда не переживается per se, в отрыве от прошлого и будущего. Оно бесконечно насыщено этими отсутствующими временами. Но для понимания того, в каких отношениях они находятся с настоящим, не годится линейная модель. Вместо нее Ландвер предлагает свое понятие хроноференции, которое призвано объяснить, как мы можем находиться сразу в нескольких асинхронных временах.

Какими преимуществами наделяет историков такая модель исторического настоящего? Прежде всего, она расширяет область их интересов, предлагая им заниматься не только тем, что действительно произошло, но также и тем, что могло бы произойти. До сих пор дисциплинарная историография предпочитала иметь дело с фактическим, а не возможным. По мысли Ландвера, ее научная репутация строилась на том, что она объявляла себя глашатаем определенных фактических истин. Потребность в них возникает из нашей неуверенности в настоящем. Чтобы избавиться от нее, мы оглядываемся в прошлое, поскольку считаем его неизменным. Не отрицая саму эту потребность, Ландвер обращает наше внимание на то, что прошлое не в меньшей степени контингентно, чем будущее. Беря себе в союзники Роберта Музиля, он предлагает смотреть на реальность прошлого не как на реализованную, но как на сократившуюся возможность. Важное преимущество прошлого в сравнении с настоящим состоит в том, что оно помогает увидеть то, что внутри настоящего – пока оно еще обратимо – остается скрытым, то есть то, что делает его возможным. Но из этого не следует, что прошлое хоть в какой-то степени детерминирует настоящее. Как раз напротив, изменяясь, настоящее заставляет изменяться прошлое. Так, например, воспоминание, которое возникает в настоящем, как писал Джорджо Агамбен в своей работе «Бартлби, или О контингентности»787, восстанавливает потенцию прошлого: «оно может отменить то, что произошло, и позволить произойти тому, чего не было»788. Сочинение Геродота, считавшего своим долгом передавать все, что ему рассказывали, воздерживаясь от необходимости верить услышанному, до