Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

Знакомый потолок шатра с тёмными маслянистыми разводами. Воздух режет горло запахом крови, целебных трав и чего-то приторно-сладкого — того, чем Аркадий обычно смазывает швы. Холодная мокрая простыня липнет к спине. А возле койки он — отец.

— Как ты мог такое допустить? — смотрит на меня с таким осуждением, словно это я убил всех своих собратьев и тех, кто жил в той прибрежной деревеньке.

А может, так оно и есть?

— Почему не попросил подкрепления? Зачем ринулся в атаку?

Я пытаюсь открыть рот. Покаяться, что это я вовремя не среагировал, когда лазутчики не вернулись. Но не успеваю: что-то тонкое и жёсткое со свистом обвивается вокруг моего горла.

Кнут.

Я хриплю. Хватаюсь за него обеими руками. Пытаюсь ослабить хватку. Но петля только сильнее впивается в кожу. А в следующее мгновение меня рывком сдёргивают с койки.

Лазарет тает в серой дымке.

Вместе с ним и мой разочарованный отец.

Я слышу топот копыт. Ржание коней. Звон упряжи. Чей-то яростный крик.

Меня волочат назад по мокрой, липкой земле.

Нет. Не земле.

Я снова оказываюсь в той тьме.

В крови.

—Кассий! — раздаётся громогласное.

Не из тьмы.

Откуда-то снаружи.

Настоящее.

Я дёргаюсь, пытаясь вырваться из удавки. Но пальцы скользят по собственной шее: мокрой и липкой от пота. Кнута нет. Только кожа. И бешено бьющаяся под ладонью жилка.

— Кассий, смотри на меня! — снова гремит голос. Требовательно. Почти зло.

И я его наконец узнаю.

Аркадий.

Я моргаю. Один раз. Второй.

Тьма дрожит, расползается рваными клочьями, и сквозь неё проступает его лицо. Бледное. Напряжённое. Непривычно встревоженное.

— Ты как? — спрашивает он.

Я оглядываюсь.

Коридор.

Каменные плиты.

Никакой крови. Никакой тьмы. Только мы двое. И звон колокола, доносящийся снаружи.

— Что… — горло саднит, будто меня и правда душили. — Что произошло?

Аркадий не сводит с меня глаз. В его взгляде холодная, выверенная настороженность лекаря, который наблюдает за пробуждением безумного пациента.

— Ты внезапно остановился посреди коридора, — отвечает он. — А потом начал душить сам себя.

Я отшатываюсь. Врезаюсь спиной в стену. И тупо смотрю перед собой, не веря в услышанное.

— Я схожу с ума… — выдыхаю, зарываюсь пальцами в мокрые от пота волосы.

— Что с тобой происходит? — задаёт он очередной вопрос, на который я и сам не знаю ответа.

Может, то, что вина за прошлое практически дожрала меня? Сглодала до костей, оставив внутри зияющую пустоту? И теперь добралась до рассудка?

Или то, что я, побывав одной ногой в Колыбели Многоликой, стал слышать приближение смерти? Не своей, нет. А тех, на кого смотрю. Тех, кому позволяю себе улыбнуться. Тех, кому ненароком протягиваю руку помощи. И это постепенно начало доводить меня до безумия?

Не знаю.

Я ничего не знаю.

Я не сплю уже несколько суток. Не ем. Всё надеюсь, что эти проклятые голоса утихнут.

Но нет.

Они становятся только громче.

Просят их спасти.

А я понятия не имею, кого спасать. Куда бежать. Где искать смерть, которая ещё даже не пришла.

И от этого мне хочется удавиться. Потому что я больше не выдерживаю.

— Я слышу голоса тех, кто умер, — наконец говорю это вслух. Странно, но даётся мне это легче, чем я ожидал. А может, уже смирился с собственным безумием? — И тех, кому ещё предстоит умереть.

Аркадий молчит. Смотрит на меня долго. Пристально. И в его взгляде нет ни насмешки, ни осуждения, ни холодного расчёта. Только то, чего я никак не ожидал от него увидеть.

Вера.

И ни тени сомнения в моём рассудке.

— Ты стал Всадником Смерти, — вдруг произносит он. И эти слова бьют наотмашь тяжелее любого удара. — Или, если точнее, Вестником Смерти. Тем, кто слышит последний зов душ и провожает их к Колыбели Многоликой.

Я не дышу.

Не моргаю.

И только сейчас в моей голове выстраиваются связи, которых я раньше не замечал.

— Вестником… — повторяю я, пробуя это горькое и чужеродное слово на вкус.

— Ими становятся только те, — добавляет Аркадий, — кто уже побывал среди призрачных мертвецов и вернулся к жизни по воле самой Танцующей Погибели.

Я с трудом сглатываю.

Значит, не безумие.

Хуже.

Это действительно самое настоящее проклятие.

— Откуда ты так много знаешь? — глухо спрашиваю.

— Когда-то увлекался религией, — он пожимает плечами. — И читал свитки, на которые обычные жрецы боялись даже смотреть. Знания, Кассий, — это самое мощное оружие. Особенно когда остальные считают их… бесполезными.

— И ты всё это время знал? Знал, что со мной?

— Догадывался, — поправляет он. — Но не был уверен.

Я кладу ладонь на эфес меча — это всегда меня успокаивало. Давало ощущение, что я здесь. В настоящем. И всё ещё способен контролировать происходящее.

Я не сержусь на Аркадия. Скажи он раньше, что я проклят… я бы отшвырнул его правду, как нож, приставленный к горлу. Не поверил бы. Или — хуже того — поверил и сломался раньше времени.

Всё-таки он мастерски умеет подбирать подходящий момент. В этом ему нет равных.

— И что мне теперь с этим делать? — спрашиваю. Скорее себя, чем его.

— Жить, — произносит Аркадий так просто, будто это самое очевидное в мире. — И постараться простить себя, как бы тяжело это ни было. Ведь именно чувство вины возродило тебя к жизни и сделало таким, какой ты есть.

— А если я не смогу?

— А как ты тогда посмотришь ей в глаза? — моментально отзывается этот манипулятор.

Я сжимаю зубы.

— Не впутывай её.

— Ты уже сам впутал, когда решил стать её верным рыцарем.

Мы некоторое время молчим. Сверлим друг друга взглядом. И никто из нас не хочет уступать другому.

— Если она тебе действительно дорога, — наконец произносит Аркадий, — то ты последуешь моему совету. И научишься пользоваться даром во благо, пока он окончательно не стал твоим проклятием.

Я ещё несколько мгновений держусь за своё упрямство. За эту дурацкую привычку отмахиваться от очевидного. А после — устало выдыхаю.

Лиада действительно дорога мне. Я многим ей обязан. И поклялся в верности, что намерен нести до конца — до самого последнего вздоха.

Не как влюблённый мальчишка.

Не как помешавшийся, решивший назначить женщину смыслом собственной жизни.

А как воин.

Как человек, которому однажды дали повод снова