Приключение в Зиму - Катарина Ёлохова

— Идём. Вызволим нашу принцессу, — предлагает Аркадий.

И впервые за долгое время я не иду наперекор.

Просто киваю.

И следую за ним.

Но стоит нам свернуть за поворот, как нам тут же преграждают дорогу.

Не стражники.

Не советники.

Королева.

Она стоит одна. Без сопровождения. Всё в том же безупречном виде, в каком вошла в зал Совета. Ни выбившейся пряди. Ни лишней складки на одежде.

Лишь одна деталь даёт трещину в этом холодном, выверенном образе — странная, почти маниакальная решимость во взгляде.

Мы не успеваем поприветствовать её должным образом, как она в ту же секунду опускает небеса нам на головы:

— Лиада мертва. Теперь в её теле живёт чужеродный дух. Если вас ещё заботит будущее королевства — освободите тело принцессы. Предайте его клинку. Не позвольте проклятому духу уничтожить наш мир.

Глава 79 ЛИАДА

Глава 79 ЛИАДА

Не знаю, сколько времени я провела в беспамятстве. Но знаю одно: мне ещё никогда не приходилось терять сознание от оргазма.

И, признаться, если бы не надвигающаяся война, не дикари под стенами столицы, не советники-предатели, у которых появился дополнительный повод избавиться от меня, я бы с удовольствием позволила себе понежиться в этом послевкусии подольше.

Но у меня, как обычно, нет времени на эту непозволительную роскошь — быть просто женщиной. Даже если эта женщина только что очнулась в постели бога проклятий, с разомлевшим телом, которое помнит каждое его прикосновение лучше, чем собственный долг.

— С пробуждением, — звучит голос совсем рядом, и я лениво поворачиваю голову.

Моркарис лежит рядом со мной, подперев голову ладонью. Полы его шёлкового халата слегка расходятся на груди, открывая сухой, подтянутый торс и бледную кожу, на которой холодный свет от магических кристаллов кажется почти серебряным.

Выглядит вампир до неприличия довольным, отчего я не сдерживаю смущённой улыбки.

— Ты наблюдал за тем, как я сплю? — спрашиваю и натягиваю одеяло до подбородка.

«Что он там не видел?» — тут же цокает та часть меня, которая, в отличие от остальной, явно не собирается краснеть.

— Это одно из любимых мною занятий, — невозмутимо признаётся он и принимается поглаживать мою щеку костяшками своих пальцев.

Приятно.

— Звучит… — я поджимаю губы, пытаясь подобрать более подходящее слово, — жутко.

На самом деле я так не считаю. Наоборот: мне от этого почему-то становится тепло и спокойно. Словно мой сон охраняет тот, перед кем отступают даже самые стойкие кошмары.

— Не пристало богу проклятий быть милым. — Он завороженно очерчивает линию моего подбородка. А затем кладёт большой палец мне на нижнюю губу.

Моркарис не приказывает, не принуждает. Даже не подталкивает меня к этому. Просто напоминает, как легко моё тело отзывается на любое его прикосновение.

И я не удерживаюсь.

Сама приоткрываю рот, обхватываю его палец губами и слегка посасываю, слизывая солоноватый вкус.

Взгляд вампира моментально темнеет. Затягивает меня в эту багровую поволоку, и тело, всё ещё слегка ноющее после его ласк, вновь отзывается острым, почти болезненным желанием. Его дыхание становится глубже. Тяжелее. Но он не двигается. Только смотрит: внимательно, неотрывно, позволяя мне играть по моим правилам.

— Ты очень даже милый, — улыбаюсь лукаво. И, переборов смущение, что мне даётся очень, очень непросто, откидываю с себя одеяло.

Холодный воздух тут же касается оголённой кожи, рассыпаясь по ней колкими мурашками, от которых я невольно передёргиваю плечами.

— Я многое слышал о себе, — Моркарис откидывается на спину, позволяя мне усесться на нём сверху. — Ужасный, кошмарный, мстительный, беспощадный, — перечисляет он, не отводя взгляда от моих глаз и ненавязчиво кладя ладони мне на бёдра. — Но чтобы милый? Ни разу.

— Значит, я первая, — горделиво вскидываю подбородок и будто невзначай подцепляю пальцами края его халата, медленно разводя тёмно-красный шёлк в стороны.

Я должна остановиться. Перестать дёргать тигра за хвост. И немедленно возвращаться в замок. Но когда Моркарис смотрит на меня вот так околдовано, я ничего не могу с собой поделать. Здравый смысл превращается в нечто далёкое и крайне необязательное.

— Опасная привычка — стремиться быть первой во всём, — несильно сжимает мои бёдра.

— Я наследница престола. У меня это почти должностная обязанность.

Его губы изгибаются в лёгкой улыбке. Взгляд медленно соскальзывает к моим напряжённым соскам. Вниз, к животу, который я зачем-то втягиваю. И ещё ниже — туда, где моя нежная, горячая кожа соприкасается с шёлком его штанов и оставляет предательски откровенные следы.

— Ты прекрасна, — вдруг произносит он. — Самая красивая женщина из всех, кого мне доводилось встречать. — Он почти невесомо откидывает мои локоны за спину. — Не представляю, за что меня так вознаградила судьба. Но я безмерно благодарен ей за такой немыслимо щедрый дар, как ты.

Я приоткрываю рот, поражённая его откровенностью.

Оказывается, Моркарис может не только насылать кошмары и проклятия. Но и быть романтичным. И это делает его куда опаснее.

Мне было бы намного проще и легче, будь он таким, каким описывают его легенды: злобным, жестоким, кровожадным. Так я хотя бы понимала, чего от него ждать.

Но когда он такой — открытый, заботливый, внимательный и не боящийся показать свою уязвимость — его власть надо мной становится практически безграничной.

И именно в этот миг я почти с болезненной ясностью понимаю, что влюбляюсь в него ещё сильнее.

Не в бога проклятий. Не в легенду. Не в чудовище, которым пугают непослушных детей.

А в мужчину перед собой.

Моего мужчину.

И это, пожалуй, самое изощрённое проклятие из всех, что он мог на меня наложить.

Потому что… нельзя же любить сразу двоих, желать третьего и чувствовать тёплую, опасно нежную симпатию к четвёртому? Так ведь не бывает. Правда?

Или это не проклятие, а дар? Благословение от той же судьбы за всё, что мне довелось пережить.

Сердце — оно ведь не слуга, который должен во всём подчиняться своему господину. Оно не склоняется перед долгом. Не спрашивает разрешения. Не делит любовь на плохую и хорошую. И не ждёт, когда его чувства одобрят все заинтересованные стороны.

Оно просто любит. Просто бьётся и наполняет кровь этим горячим, невозможным и порой вздорным чувством. Не только для одного. А сразу для нескольких.

И, возможно, именно это пугает меня сильнее всего.

Не сама любовь. А то, что я не хочу вырывать из себя «лишнее». Не хочу приказывать себе чувствовать меньше