Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

«полномочие на счастье» или «доверенность на земное счастье») трудно усмотреть «билет на вход». Гораздо важнее то, что смысл высказывания Ивана вообще не соотносится с данным стихотворением Шиллера, что автоматически снимает вопрос о функции данной «цитаты» в романе. Уже само название стихотворения «Резиньяция» (полная покорность судьбе, отказ от жизненной активности, безропотное смирение и т. д.) противоположно по смыслу названию главы, передающему внутреннее состояние героя Достоевского, – «Бунт». Структурообразующими оппозициями в стихотворении Шиллера являются «земное страдание – небесное блаженство» и «герой – толпа». Лирический герой отказывается от земного счастья во имя вечного блаженства и с презрением отвергает «змеиное шипенье» света, предпочитающего земные радости загробной жизни. Иван Карамазов, наоборот, отвергает вечную гармонию именно потому, что за нее здесь приходится платить слишком большую цену. К романтической идее противопоставления загробного счастья земным удовольствиям это не имеет никакого отношения.

Между тем в данном случае речь героя действительно содержит цитату, но только не из Шиллера, а из «Санкт-Петербургских вечеров» Жозефа де Местра. Автобиографический герой этого художественно-философского произведения Граф говорит:

Мне не составляет труда смириться; признаюсь даже, что если бы я был один и поразившие меня удары причинили боль лишь мне одному, то на все, что происходит в мире, смотрел бы я лишь как на блестящее и величественное зрелище, предавшись восхищению всем своим существом, – но дорого же достался мне входной билет! (le billet d’entrée m’a coûté cher!..) (IV, 124)[883].

Как видим, Иван полемизирует с Графом. Он не готов платить за входной билет столь высокую цену. Причиной возврата билета у Ивана Карамазова является нежелание смириться перед злом, переполняющим мир, с одной стороны, а с другой – неспособность увидеть своим «жалким, земным, эвклидовым умом» в этом мире что-либо, кроме зла. Уверенность в том, что высшая гармония «не стоит <…> слезинки хотя бы одного только замученного ребенка», заставляет его «совершенно отказаться» от этой гармонии.

Герой Местра хотя и не отказывается от входного билета, но подчеркивает его высокую стоимость. При этом он, как и Иван Карамазов, мучится вопросом, почему должны страдать дети:

Откуда происходит физическое зло, причиняющее страдание детям, крещенным еще до того возраста, в котором они могли бы грешить? (IV, 158–159).

Иван Карамазов формулирует этот же по сути вопрос более остро:

Если все должны страдать, чтобы страданием купить вечную гармонию, то при чем тут дети <…>. Совсем непонятно, для чего должны были страдать и они, и зачем им покупать страданиями гармонию? Для чего они-то тоже попали в материал и унавозили собою для кого-то будущую гармонию? Солидарность в грехе между людьми я понимаю, понимаю солидарность и в возмездии, но не с детками же солидарность в грехе, и если правда в самом деле в том, что и они солидарны с отцами их во всех злодействах отцов, то уж, конечно, правда эта не от мира сего и мне непонятна[884].

Сама эта проблема, несмотря на то что Иван ссылается на реальные случаи, почерпнутые им из уголовной хроники, имеет литературный характер. Она многократно обсуждалась в философской и богословской литературе. Местр выстраивает целую традицию, идущую от Платона до почти современного ему ученого-иезуита Франсуа де Линьи. В «Государстве» Платона отважный человек Эр, сын Армения, родом из Памфилии, чья душа побывала на том свете и была возвращена обратно, рассказывает, как там награждают и наказывают души людей за их земные дела. Что касается умерших детей, то вопрос остается непроясненным: «Что́ Эр говорил о тех, кто, родившись, жил лишь короткое время, об этом не стоит упоминать»[885].

Герой Местра Граф несколько иначе передает смысл этого места у Платона (как комментирует сам автор, «немного подвела память»):

Платон говорит, что об их состоянии в иной жизни этот чужеземец поведал вещи, которые не должно повторять (IV, 227).

Вольтер в «Поэме о гибели Лиссабона» восклицал:

Детей, грудных детей в чем грех и в чем вина,

Коль на груди родной им гибель суждена?

Этот риторический вопрос вызвал гневную отповедь Местра:

Негодное рассуждение! Следствие недостатка внимания и проницательности. Вероятно, что в Лиссабоне находились тогда дети, как были они в Геркулануме в 79 году нашей эры, а незадолго до того – в Лионе; как были они, если угодно, и в эпоху всемирного потопа. Когда Господь карает какое-либо общество за совершенные им преступления, он воздает должное так же, как делаем это мы в подобных случаях, и никому не приходит в голову на это жаловаться (IV, 224).

Перед сложностью данной проблемы остановился и во многом близкий по духу Местру иезуит Франсуа де Линьи. В своей «Истории жизни Иисуса Христа» он приводит факты физического страдания крещеных детей при комментарии к следующему месту из Евангелия:

И проходя увидел человека, слепого от рождения. Ученики Его спросили у Него: Равви́! кто согрешил, он или родители его, что родился слепым? Иисус отвечал: не согрешил ни он, ни родители его, но это для того, чтобы на нем явились дела Божии (Ин 9: 1–3).

В этом евангельском тексте, подкрепленном примерами детских страданий, Линьи видит «доказательство того, что не все болезни являются следствием преступлений» (IV, 157). Местр, «не отказывая в уважении столь достойному человеку», не соглашается, однако, с мыслью о возможности беспричинных страданий людей:

Ребенок страдает, равно как и умирает оттого, что принадлежит к общей людской массе, которая должна страдать и умирать, ибо она испорчена в корне; и в силу вытекающего отсюда печального закона всякий человек, поскольку он – человек, подвержен всем несчастьям, которые только могут обрушиться на человека.

При этом Местр отрицает благотворность духовного возрождения отдельного человека: «Духовное же возрождение отдельного человека не имеет и не может иметь на эти законы никакого влияния» (IV, 159) – и в то же время не видит особого смысла и в неотвратимости наказания за конкретные преступления:

Для оправдания путей Провидения, даже в здешнем мире, нет никакой необходимости в том, чтобы преступления карались всегда и без промедления (IV, 160).

Ивана же как раз больше всего возмущает то, что убийцы и истязатели детей остаются, как правило, ненаказанными. Это и является главной причиной его бунта:

Я не бога не принимаю <…> я мира им созданного, мира-то божьего не принимаю и не могу согласиться принять[886].

Для Местра страдания детей составляют «тайны, может быть, непостижимые, но нужно совершенно утратить разум, чтобы в качестве аргумента против вполне понятного приводить непостижимое» (IV, 228).

Под