Искушая любовь - Сара Адам

Было страшно перестать контролировать себя. Правда. Я ощущала, что теряю контроль сквозь пальцы. Так много всего за маленький промежуток времени…

Я не выдерживаю этот новый ритм. Раньше у меня была стабильность: понятный график и уютный дом, где я укрывалась от всего мира.

А что сейчас? Я потеряла то самое ощущение уединения и покоя.

Нью-Йорк сжирает меня. События медленно разрушают и без того слабую психику.

Мне по-настоящему страшно.

Я хочу спрятаться от всех и побыть в тишине. А в мегаполисе это сделать нереально.

Сара снова попросила посидеть с Аланом, но мне пришлось отказаться. Я не в состоянии присмотреть за маленьким человеком, находясь в полной прострации. На успокоительных я сижу почти неделю, игнорируя всех, кого возможно, и Джона в их числе.

Я не отвечаю на звонки, удаляю сообщения, не читая, и, судя по тому, как мобильник начинает глючить, он и сам не хочет иметь связь с внешним миром.

Ещё я попросила сменить код от квартиры, чтобы Джон не смог проникнуть внутрь. И на улицу сама тоже не выхожу. В первые дни я искренне верила, что справлюсь, и мне просто нужна передышка, переосмысление и, в конце концов, смирение с произошедшими событиями, независящими от меня. Но, похоже, этого недостаточно, и я застряла в четырёх стенах надолго.

Однако, как бы сильно не хотелось изолироваться, меня всё равно не оставляют в покое. И это делает именно тот человек, от которого я прячусь в первую очередь.

Звук открывающегося лифта настигает меня на диване. Я лежу, укутавшись в плед, и тупо наблюдаю за заходом солнца. То, как оно мягко садится, успокаивает и позволяет отдохнуть от мыслей.

Насторожившись, я приподнимаюсь, с ужасом прислушиваясь к звукам. Даже осматриваюсь вокруг на наличие предмета, способного помочь дать отпор в экстренном случае, но кроме лежащего на подлокотнике пульта ничего не обнаруживаю.

— Что ты здесь делаешь? — по позвоночнику пробегают липкие мурашки, когда на пороге появляется Джон. — Я же просила сменить код и никого не впускать.

— Серьёзно думаешь, что меня это остановит? — Грей вскидывает густую бровь, оглядываясь вокруг, как делала я минутой ранее.

— Ну до этого же останавливало, — справедливо подмечаю, что практически неделю мне удавалось его избегать.

Мафиози делает уверенный шаг в мою сторону. Ещё один, и ещё. А я непроизвольно съёживаюсь, отодвигаясь подальше.

— Тебе нужно было время побыть наедине, — спокойно констатирует он. — И оно вышло.

— Что значит «вышло»? — сглотнув, я нервно вдыхаю, не зная, чего ожидать от него в следующую секунду.

— Почему ты меня боишься? — Грей опускается на корточки перед диваном, протягивая ладонь к моей щеке, а я вздрагиваю, зажмурившись.

— Я не боюсь, — к глазам подступают слёзы, но я максимально их сдерживаю, стараясь глубоко дышать.

— Посмотри на меня, Адалин, — мужчина нежно проводит большим пальцем по моему лицу, стирая предательски скатившуюся слезинку. — Делла, пожалуйста.

— Чего ты хочешь, Джон? — всхлипнув, распахиваю глаза, впиваясь в такое родное лицо, ставшее напоминанием о боли. — Что ты хочешь от меня?

Я звучу на грани нервного срыва. И выгляжу наверняка так же: в несвежей футболке и домашних пижамных шортах. Даже не помню, когда в последний раз расчёсывала собранные на голове волосы в небрежном хвосте.

— Я хочу тебя. Всегда. Ты же знаешь, — Джон смотрит не моргая. И говорит так мягко, будто не хочет спугнуть раненого зверя.

— Не знаю, получится ли… — умолкнув, мне приходится мысленно собраться и продолжить. — Я не могу смотреть тебе в глаза без стыда, понимаешь? И я без понятия, как теперь жить с мыслью, что ты всё видел… Это… это выше моих сил… Я… я грязная, Джон…

Джон не отдёргивает руку. Его глаза, обычно такие спокойные, сейчас полны чего-то горячего и почти отчаянного. Он смотрит на меня в упор, его взгляд проникает сквозь несвежую одежду, сквозь неделю изоляции, прямо в мою измученную душу.

— Слушай меня, — мужской голос понижается до хриплого шёпота, заставляя дрожь немного утихнуть. Грей берёт мою руку, прижимает её к своим губам и, не отрывая взгляда, целует. — Ты не грязная. Не говори чушь.

Он делает паузу; в мужских глазах читается невыносимая боль, которая, кажется, не имеет к его собственным ранам никакого отношения только к моим.

— Да, я видел. Да, я знаю. Но это никак не меняет моё отношение и любовь к тебе. Грязными были ублюдки, посмевшие прикоснуться к невинному ангелу.

Он убил людей из-за меня…

— Я причина крови на твоих руках, — я уже не осознаю, говорю это вслух или шепчу в мыслях. Голова идёт кругом от того, что он пришёл. Сидит рядом, целует мои руки и хочет быть со мной, невзирая ни на что.

— Кровь на моих руках мой грех. Меня разрывало от бешенства, что эти мрази всё ещё жили и дышали после того, что сотворили с тобой, — Джон подаётся вперёд, соединяя наши лбы. — И я клянусь: во мне нет никакой жалости к тебе, Ада. Только желание защитить.

— В том-то и дело… Мы такие разные… Пока ты продолжаешь быть тем, кем являешься… В этом Кольте… С Артёмом… Пока ты делаешь все эти вещи… убиваешь… — приложив дрожащие ладони к мужскому лицу, покрытому щетиной, я сажусь на колени. — Не уверена, что я смогу мириться с этим. Быть с тобой, зная, что сегодня или завтра ты можешь ещё кого-то убить. Никто не заслуживает смерти. Даже такие…

— Сможешь. Ты всё сможешь. Мы сделаем это вместе, любимая.

Это невыносимо, когда сердце борется с разумом. Первое умоляет поддаться. Послать к чертям убеждения и принципы, переступить через страх и оковы. Второе кричит: не делать этого. Быть рациональной и поступать так, как будто лучше и правильнее.

И сердце побеждает.

— Ты ранишь меня без ножа, — с этими словами я целую его. Так отчаянно, наивно. Словно утопающий хватается за последнюю соломинку.

Мои сухие губы натыкаются на его. Я вкладываю в это прикосновение весь свой стыд, боль и невысказанный крик о спасении. Целую, желая убедиться, что он настоящий. Что он здесь и не исчезнет, не сбежит от моей грязи.

Джон отвечает мгновенно. Сначала осторожно, можно подумать,