Роден - Дэвид Вейс

— Двери, напоминающие о дне Страшного суда, — проговорил Огюст. — Огромные двери, изображающие возмездие ада, муки и терзания, человеческое отчаяние и горе. В этом может быть сила и красота, одновременно земная и вселяющая ужас.

Гамбетта задумчиво произнес:

— Вход для проклятых богом.

— Да-да, тут вы правы, мосье Гамбетта, — сказал Огюст, все больше загораясь грандиозностью и мощью замысла. — Мир наш полон смятения и непостоянства. Многие из нас терзаются беспокойством, бредут ощупью, верят в ад, любой ад — Данте, Бодлера, свой собственный. Поистине в жизни ведь столько отчаяния и боли, и нечистая совесть мучает людей, хотя многие и пытаются это скрыть.

Гамбетта сказал:

— У большинства людей есть вторая натура, свой скрытый мир, исполненный злобы, похоти, зависти — пороков, которые не всегда можно в себе подавить. Во времена испытаний эта их вторая натура обнажается. А наш век претерпел много таких испытаний.

Огюст вздохнул:

— Я знаю. Если не политических, то личных.

— Значит, вы согласны, Роден, что этот ад должен быть не библейским, а земным?

— Согласен.

— И если подобный замысел можно осуществить в монументальной скульптуре, это будет потрясать. Скажем, на дверях в новый Музей декоративного искусства?

— Это подойдет. В третьей песне «Ада» Данте рассказывает о том, как он подходит к вратам ада и затем входит в них.

— Отлично, отлично!

— Врата. Врата ада, — повторил Огюст, разъясняя себе идею.

— Врата, в которые мои враги желали бы, чтобы я вошел, — сказал Гамбетта. — Меня могут проклясть за эти врата так же, как проклинали за противодействие пруссакам.

Огюст, целиком захваченный этой идеей, не слушал. Он сказал, обращаясь больше к самому себе:

— Я вылеплю сотни фигур на этих вратах. Все они будут маленькие, чтобы меня не могли обвинить, будто я их сделал со слепков.

Гамбетта спросил погруженного в молчание Пруста:

— А ваше мнение?

— Врата, изображающие ад? Пляску смерти? Это великолепно! Но разве осуществишь такой замысел на дверях? — спросил Пруст.

— Можно, — ответил Огюст. — Микеланджело сделал это и даже больше этого в Сикстинской капелле.

— Это так, — сказал Пруст. — Но то были иные времена. Люди больше верили в реальность ада. — Он скептически покачал головой. — Врата ада в скульптурном изображении. Если удастся осуществить, это будет чудом.

Гамбетта сказал:

— Может, и удастся. Порой мне кажется, что единственное место, где перед человеком можно преклоняться и уважать его, — это мастерская художника. Если художник и не оптимистичен в своем искусстве, то он по крайней мере правдив: Роден, когда вы встретитесь с Турке, чтобы поговорить об «Иоанне» и «Бронзовом веке», поговорите с ним и о дверях на тему дантовской «Божественной комедии». Если сойдетесь в цене, можно будет добиться заказа. Верно, Пруст?

Пруст кивнул, хотя сомнения его не рассеялись.

Но в голове у Огюста уже родился замысел великолепных дверей, отражение его собственного представления об аде, и дантовское, и бодлеровское, а также и Гамбетты, и он знал, что безропотно согласится на любые условия, только бы осуществить идею.

Гамбетта сказал:

— Но прежде всего эти врата должны показать, как глубоко мы озабочены судьбой французского народа как нации и судьбой человечества в целом.

«Все это верно, — думал Огюст, — но важнее всего, чтобы фигуры на вратах были даны в движении, в неистовстве чувств и страстей, и для этого искусство ваяния обладает наиболее выразительными средствами».

Уже у порога Гамбетта добавил:

— И вы получите государственную мастерскую, она предоставляется каждому, кто получает заказ от республики.

Огюст был потрясен.

— Как вас отблагодарить, мосье Гамбетта? Я мог бы сделать ваш бюст, попозируйте мне, когда вы свободны от заседаний в Национальном собрании.

— Для меня это большая честь, но я очень занят, — ответил Гамбетта. — И у меня есть мой гравюрный портрет, который мне очень нравится. Сделанный прекрасным художником Легро.

— Мы вместе учились. Он непревзойденный гравер.

— Легро был бы счастлив это услышать. Он живет в Лондоне и считает, что Франция его забыла.

— Мосье Гамбетта, я не хочу соперничать с моим другом Легро. Но гравюра — одно, бюст — другое. И, за исключением Гюго, я никого больше не просил позировать мне.

— Я слышал о Гюго. Он сглупил. Возможно, когда я буду меньше занят, у меня найдется время. — Гамбетта окинул последним взглядом работы Огюста. — Буше, Малларме и Моне были правы. Ваши скульптуры исполнены силы и революционного духа.

— Революционного? — повторил удивленный Огюст.

— Несомненно, — Гамбетта усмехнулся. — Но держу пари, что вы и не знаете, кто вы — республиканец или роялист.

— Кто угодно, лишь бы это было на пользу Франции.

— Поистине с такими настроениями вы далеко зайдете. Но я рад видеть, что на скульптуру взгляды у вас твердые.

II

Дома все свидетельствовало о приближении бури. Уже одно присутствие тети Терезы означало, что Роза вне себя. Огюст нежно поцеловал тетю Терезу и заявил, что она прекрасно выглядит, хотя про себя подумал, что она страшно состарилась; а Роза, взволнованная и сердитая, тут же выложила ему свои обиды по поводу несостоявшегося пикника, его невнимания к ней, к маленькому Огюсту, к Папе и его постоянного отсутствия.

— Но у меня хорошие новости, — воскликнул он, раздраженный и в то же время ликующий. — Я продал две статуи, я получил заказ. Роза, как ты можешь сердиться? Не понимаю. Теперь будет сколько хочешь времени для воскресных пикников.

— Времени будет еще меньше, — сказала Роза, она это знала. — Теперь тебя не застанешь дома.

— Мне не надо будет так много работать. Я ухожу от Каррье-Беллеза. Теперь я становлюсь настоящим скульптором. — Он схватил тетю Терезу и закружил ее в вальсе по комнате. Он танцевал неловко, а она была слишком стара, и они наступали друг другу на ноги, но тетя Тереза была захвачена его подъемом. Она никогда не видела Огюста таким веселым.

Тетя Тереза сказала:

— Роза, теперь дела пойдут лучше.

— Конечно, — сказал Огюст. — Я даже получу бесплатную мастерскую.

— Ну и что? Все, что выгадаешь на этом, пойдет на скульптуру, или снимешь еще одну мастерскую, — печально сказала Роза. — Дома тебя теперь и не увидишь.

— Сейчас я дома, — резко сказал он.

— Да. Но надолго ли?

— По воскресеньям я буду дома. Хватит с меня и будней.

Тетя Тереза одобрительно кивнула. И Роза, лишенная поддержки единственного друга, которому она доверяла, сказала:

— Будем надеяться, — и постаралась исправить положение. — Какие статуи ты продал?

— «Иоанна Крестителя» и «Бронзовый век».

— Кому?

— Для Люксембургского сада. Но Гамбетта купил их сам.

— Гамбетта? Этот важный сановник? Которого ты встретил у мадам Шарпантье?

— Роза, я же говорил, что он собирается сегодня