Его версия дома - Хантер Грейвс

— Детка, прости, — прошептал он, и по его щеке скатилась слеза, смешавшись с потом. — Прости, но так надо. Понимаешь? Представляешь, если бы это был какой-то молодой пацан? Он бы тебя сломал. А я… я сохраню. Я сделаю тебя совершенной. Я люблю тебя. Моя девочка. Моя доченька.

От этих слов в горле встал ком. Тошнота подкатила волной, горькой и липкой. Но под ней, глубже, зародилось что-то другое — извращенное, греховное облегчение. Да. Он прав. Так лучше. Так безопаснее. Он знает, что делает.

Он вынул пальцы. Они были по самые суставы в крови, темной и густой в полумраке комнаты. Он поднес их к моему лицу, давая рассмотреть. Потом медленно, не отрывая взгляда, облизал один, потом второй. Вкус своей крови на его языке казался самым отвратительным и самым интимным, что только можно представить.

А потом он вложил окровавленный палец мне в рот.

— Твоя кровь, — прошептал он, и в его голосе звучало благоговение. — Моя награда. Ты моя богиня теперь. Моя чистая, совершенная богиня.

Во рту был вкус меди, соли и него. Я не выплюнула. Я сглотнула. Потому что это было доказательство. Печать. Начало. И в белой, оглушительной пустоте, которая пришла на смену боли, не осталось места ни для мыслей, ни для страха. Остался только он и эта тихая, всепоглощающая уверенность в том, что иного пути теперь нет и быть не может.

Я издала хриплый, надтреснутый звук, похожий на предсмертный.

— М-мне не нравится... мне было... больно...

Я свернулась на его потной простыне в позу эмбриона, оголенная спина вздрагивала от рыданий, которые выламывались из груди сами, без моей воли. Он лег сзади, его тело, тяжелое и горячее, прижалось к моей спине. Его руки обвили меня, ладони легли на живот, прижимая еще сильнее. Его губы касались кожи между лопатками — сухие, быстрые прикосновения, пока меня бил мелкий, неконтролируемый озноб.

— Это твой первый раз, Кейт. Я должен был сделать всё правильно, — его шепот был густым, влажным у самого уха. — Больше такой боли не будет. Ты же веришь мне?

Да. Я верила. Но вера была холодным и далеким понятием, в то время как всё нутро было одним сплошным, пульсирующим напоминанием о том, что только что произошло.

— Сейчас будет очень хорошо, милая. Блять, я так рад...

Я почувствовала, как к разоренному, воспаленному входу прижалось что-то другое. Твердое, жирное от смазки, обжигающе горячее. Его член. Он насаживал меня на себя медленно, с чудовищным терпением, миллиметр за миллиметром заполняя растянутое, окровавленное пространство. Он входил глубоко, упираясь в самое дно, туда, где боль была уже не острой, а разлитой и тупой. Я повернула к нему голову, и наши взгляды встретились. В моих глазах стояла не просто боль — а оторопь, шок, полная капитуляция. В его — дикий, нечеловеческий восторг. Ликование завоевателя.

Он сделал это специально. Приготовил меня, расширил, порвал, чтобы теперь, когда он вошел целиком, боли почти не было. Было только чудовищное, неестественное распирание, чувство, будто внутренности сместились, освобождая место ему.

Одной рукой он продолжал держать меня за живот, прижимая к себе, а другой опустился ниже. Его большой палец нашел клитор, натертый до болезненной чувствительности, и начал тереть его тем же методичным, неумолимым ритмом, с которым его таз совершал неглубокие, но доходящие до самой матки толчки. Он хрипел, его дыхание срывалось на низкие, животные стоны прямо в моё ухо.

— Твою мать, Кейт... — он выдохнул, и в его голосе была пьянящая смесь нежности и похабного торжества. — Ты сохранила себя для меня. Да? Скажи, что это так! Скажи!

Он не ускорялся. Он трахал меня с той же медленной, неотвратимой основательностью, с которой вбивает сваю. Каждое движение было полным, властным, окончательным. И с каждым таким движением, с каждым его стоном, с каждым грубым словом, граница между болью и чем-то другим начинала расплываться. Шок превращался в оцепенение, оцепенение — в странное, отключенное наблюдение. Я чувствовала, как внутри, на разодранных стенках, что-то шипит и щиплет — вероятно, от соприкосновения с его смазкой или просто от трения. Но это было уже неважно.

Он требовал ответа, упиваясь своей властью, своим правом на этот ответ. И где-то в глубине белого шума, в который превратилось сознание, родилось понимание: единственный способ пережить это — согласиться. Присвоить это. Сделать это своим выбором.

Я кивнула, не в силах выговорить слово. Слезы текли по вискам, но рыдания уже стихли, сменившись тихой, беспрерывной дрожью.

— Да, — выдохнула я наконец, и это было похоже на капитуляцию целой страны.

Он застонал громче, откинул голову, и его движения стали чуть резче, глубже, будто эта мнимая победа развязала ему руки окончательно. Он продолжал тереть клитор, и теперь, сквозь общую размытость ощущений, начала пробиваться тупая, далекая волна чего-то, что не было ни болью, ни удовольствием, а просто сильнейшим физиологическим ответом сломленного тела. Спазм, неконтролируемый и глубокий, прошел по внутренним мышцам, обхватывавшим его.

Он почувствовал это. Его пальцы впились в мой живот.

— Да... да... — он захлебнулся собственным дыханием. — Твое тело… твое тело меня понимает... Оно любит меня.

И в этот момент, сквозь боль, через отвращение, поверх всего этого кошмара, это прозвучало как единственная правда, на которую можно было опереться, чтобы не сойти с ума. Да. Тело понимало. Тело реагировало. Значит, так и должно было быть. Он был прав. Он всегда был прав.

Его терпение лопнуло. Толчки стали глубже, жёстче, теперь он вгонял себя в меня с полной силой, от которой всё тело содрогалось на простыне. Его пальцы на моём клиторе не растирали, а давили, жали, заставляя нервные окончания взрываться серией болезненных, непроизвольных спазмов.

Это не было наслаждением — это был короткое замыкание, физиологический сбой в системе, которую он методично перегружал. Всё внутри сжалось в один плотный, судорожный узел, а затем выбросило наружу волной жгучего онемения. Меня выкрутило наизнанку этим механическим, пустым оргазмом, и я закричала — хрипло, беззвучно, в безвоздушном пространстве его поцелуя, которым он заглушил мой стон. Мои слёзы текли уже не от боли, а от полного истощения, а его сперма, горячая и чужая, заполняла разорённое нутро.

Он обнял меня сзади, прижал к своему потному телу.

— Твои слезы меня заводят, доченька. Папочка будет тебя так сильно любить... и нашего малыша тоже...

И моё предавшее тело,