Повесть о продналоге - Иван Федотович Зиборов

Первым отмерил Фома пай деду Артамону. Дед было обрадовался своей делянке, но когда стал обследовать ее, совсем расстроился. На его пае уже кто-то поработал. Старик обнаружил выкошенную плешь.

Артамон подошел к объездчику.

— Обидел ты меня, Фома, крепко. Иди погляди, под корень выкошено.

— Не может быть. — Фома отгонял картузом от лысины пикировавшую на него пчелу.

— А вот погляди, убедися.

Они направились к делянке.

— Гляди, что подлюки натворили.

— Ну и что? А я думал, что и правда беда какая. А тут для лошади малость косанули. — Объездчик отошел в сторону.

Фома врал. Косил тут не кто-то, а он сам. Сено свез в лес подальше от людских глаз, чтобы потом присоединить его к своему, законному, с покоса.

— Давай примеряй, Фома, иначе в Совет пойду, — наступал Артамон.

— И чего ты кипятишься, Артамон, глянь, травища. Совести у тебя нету.

— Это у тебя ее нетути. Пропил ты совесть-то!

— Но-но, полегше, а то и я могу осерчать…

Мишке было жаль деда. Что стоило объездчику заместо выкошенной круговины добавить чуток, ведь не лишнее же просил Артамон. Так не годится.

Каждый из жизловцев болел только за свой надел, и оттого чувствовал себя Фома смело, деля покос по своему усмотрению. С одними разговаривал небрежно и грубо, с другими, кто явился с самогонкой, — обходительно и приветливо, примерял сверх положенного.

Первым, кто выступил против такого дележа, был бывший пулеметчик, буденовец Антон Круглов. Избач, обозвав объездчика контрой, тут же съездил в сельсовет с жалобой на Фому.

Вскоре на покосы прибыл сам Шорохов.

Приезд председателя сельсовета для Фомы не предвещал ничего хорошего. К Макару Васильевичу хлынули недовольные и обиженные.

— Стойте, мужики. Не все сразу, — повелел Шорохов. — Пойди-ка суды, Фома. Об чем спор?

— За магарычи, контрра, продался, — шумел Антон Круглов.

— Опять обман, — поддакнул Артамон.

Мужики жаловались: у многих Фома выпил магарыч, а нарезать, как уговорились, не стал.

— Да где я возьму, где у нас лишки? — оправдывался Фома, указывая рукой на покос.

Кричали не все. Пять-шесть мужиков покосами остались довольны, стояли и помалкивали: магарыч сделал свое дело.

Председатель сельсовета потребовал список у объездчика.

— Погоди, погоди, — вскинул он руку. — Ты что это тут понамарал, это что за филькина грамота?

Против многих фамилий цифры были зачеркнуты, увеличены или уменьшены в зависимости от выпитого или обещанного Фоме магарыча. Иных вычеркнул Бородавка.

Макар Васильевич вскинул клочкастые брови, тронутые морозцем седины.

— Значит, опять за свое. Прошлогодний урок не пошел тебе впрок?

Всех вычеркнутых Шорохов восстановил, приказал объездчику заново переписать список.

И опять загалдели мужики. Одни защищали Фому, другие грозили скинуть его с объездчиков. Все поглядывали на председателя сельсовета: какое он вынесет решение?

— Давай по-старому, Фома.

— По-старому, по-старому давай, — выкрикнул кто-то из толпы.

Осерженный Шорохов прикрикнул:

— Будете шуметь — отставлю, так и знайте, дележ.

Мужики попритихли.

— А ну, — позвал он объездчика, — кто у тебя там следующий?

Теперь отмеряли покос Сидорову. Этот покосом остался доволен. И клеверок есть, и чебрец, и тимофеевка.

Фома ковылял саженем по покосу, Сидоров делал закосы, расставлял колышки, чтобы не спутать с соседским наделом. Потом расписался в ведомости, подтвердив тем самым свои права на покос.

Добавил Фома и Артамону. Кузьмичихе тоже отмерили, хотя и не явилась на дележ бабка, прихворнула что-то. Принял ее пай Мишка. Жаль, что не рядом, а то можно было бы заодно косить и свой, и бабкин.

Самому Мишке пай выделили рядом с Артамоном. Хорошая травка, покос ровный, без лощин.

Председатель сельсовета не уехал с покосов, пока не кончили дележ.

Фома расстроился: тому лишку намерь, этому тоже добавь, а после, глядишь, отворачиваются.

Всю жизнь ему приходилось изворачиваться, ловчить. Началась гражданская война — примкнул к белым. Потом подался к красным. Но вскоре Фоме не понравились строгость и требовательность красного командира, и он опять перепорхнул к белым. Решил: кормежка у них лучше, добротнее обмундирование. Вот если бы не бои, не пули, чего бы и не служить.

Не известно, в какую сторону стрелял бы Фома, если бы не ранение. Пришлось ему возвращаться домой. И сейчас, после гражданской, не принял он до конца новую власть. Особенно пришлась не по душе она ему прошлогодней зимой, когда располовинили его скудный запас хлеба.

— Надо делиться с другими, товарищ, — заявили ему продотрядовцы.

Фома заупрямился. В тот год хлеба у него было в обрез, но продотрядовцы посчитали, что хлеб для фронта нужнее, как-нибудь перебьется Фома, не умрет с голода, есть картошка, корова доится. У других и того нет. Все это они и пытались объяснить Фоме. Но тот затаил обиду…

На покосе наступило затишье. По нему бродили лишь несколько мужиков и баб. Они наклонялись, словно что-то искали, приседали на корточки, гребли к себе некошеную траву, оценивая укос.

Во ржи трезвонили перепелки, стрекотали кузнечики. Уже обреченные, обмытые росой и магарычами, мягко шелестели травы. Над ними медленно стлалась пахучая июньская ночь.

2

Над Обметью курился легкий утренний парок. Словно живой, он медленно полз по самой водной глади, сбивался в кучки у излучин, мягко обволакивал ивняк, кропил его благодатными капельками росы. Они, будто серьги, свисали с листьев толстомясых, выросших на дармовой влаге борщевиков. Под их тяжестью безропотно сгибались еще не отцветшие макушки иван-чая.

Роса паутинилась на листьях осоки, окутывала дымком лопушистые листья конского щавеля.

Мишка шел с речки босиком, стряхивая ногами с голенастых, еще не отцветших головок клевера капельки росы. В руках у него две щучки, тройка карасей, несколько плотвичек. Ночью забрались они в кубарь и, не найдя выхода назад, стали добычей юного рыболова.

Фроська нажарила рыбы. Вот будет еда на сенокосе! Хорошо бы еще кусок сала, да где его взять. Последний Мишка достал из чулана еще к материным похоронам. И сухарей у него негусто, не уследил за сестрами, один по одному растаскали тайком от брата хрустящие хлебные скибки.

Фроська собрала остатки сухарей, наварила мамалыги, наделала творогу. Сам хозяин с утра занялся косой. Застучал молоток по литовке, медленно передвигаясь по косе.

Мишка оторвался на минуту, осмотрел работу, легонько потрогал жало, еще раз поправил точилом, насадил на окосье, жвыкнул раз-другой по крапиве. Не коса, а огонь!

Коса не по росту — ручка длинновата. Он развязал веревочку, передвинул по окосью держак, снова закрепил. Теперь осталось чуток подрезать окосье, и все будет в порядке.

Все готово к отъезду у Алымовых. Мишка запряг Ворона, сложил в телегу нехитрую поклажу, привязал к задку телеги Белку — едут-то они