Мужские архетипы в зеркале искусства. Рефлексия через вечную классику - Сатеник (Сати) Жоровна Епремян

Начиная игру в искушение того, кто давно похоронил свое сердце ради азарта, можно вдруг обнаружить себя в дебрях опасного лабиринта, из которого будет тяжело выбраться. Разумнее избегать подобных авантюр.

«Когда я влюблен, я живу; когда я не влюблен – я умираю», – пишет Казанова.

Он не способен быть собой вне состояния романтического возбуждения. Его идентичность – производная от страсти. Желание становится онтологической необходимостью: если его не желают, он исчезает.

Несмотря на сотни любовных связей, в мемуарах Казановы почти нет подлинной близости. Отношения заканчиваются в момент, когда женщина начинает претендовать на реальное участие в его внутреннем мире. Он боится быть увиденным не как герой или соблазнитель, а как человек с ограничениями, сомнениями и страхами.

Он считает желание автономным, не подчиненным морали или институту брака. Женщина – не жена, не мать, а Муза, Открытие, Момент. Эта свобода оказывается не освобождением, а проклятием: она лишает покоя и создает вечный круговорот повторяющегося опыта.

Архетип Казановы – это образ отнюдь не обычного развратника, а человека, глубоко травмированного невозможностью быть в контакте с подлинным. Это фигура, чья жизнь стала бесконечным актом бегства от скуки, смерти и собственного отражения. Он соблазняет, чтобы не быть собой. И в этом его величие, его боль и его урок.

Денди. Невозмутимый и недоступный

Чужой для всех, ничем не связан,

Я думал: вольность и покой

Замена счастью.

Боже мой! Как я ошибся, как наказан.

Александр Пушкин

Искусство соблазна таит в себе сотни нюансов, таких же витиеватых, как психика человека. Если одному нужно, чтобы к нему проявили внимание, другому для того, чтобы быть искушенным, нужно обратное – чтобы его огорошили безразличием и холодностью. В этом-то, пожалуй, и были профессиональны представители дендизма, наводнившие Европу XIX века. Дендизм был не только модой на минималистичный костюм, напущенную небрежность и начищенные ботинки – это была целая философия.

Появился целый кодекс дендистского поведения: гордость под маской вежливого цинизма, отточенная холодность обращения, эксцентричность на грани фола, ироничные реплики по поводу пошлых манер или вульгарных нарядов. Со временем оформились три кита философии дендизма:

– Ничему не удивляться.

– Сохранять бесстрастие, поражать неожиданностью.

– Удаляться, как только достигнуто впечатление.

Все три пункта, как вы понимаете, способствовали тому, чтобы каждый, кто сталкивался с денди, оказывался во власти этого персонажа, которому якобы были чужды уязвимость, нежные чувства и какие-либо слабости. Дендизм пропагандировал осведомленность о литературных и музыкальных тенденциях, умение грациозно держаться в седле, предполагал фланирование по городским улицам, посещение светских мероприятий: опер, театров и балов. Нередко денди был не только поклонником дорогих вещей, но и коллекционером: галстуков, моноклей, часов, вин, тростей, произведений искусства. Тело денди тоже должно было соответствовать эталону: в почете были подтянутая фигура, ухоженная кожа, ногти и волосы.

Воспевая принципы минимализма, они полностью изменили взгляд на мужской гардероб: сделали его сдержанным и строгим. В нем больше не было места ярким тканям, кричаще дорогим украшениям, кружевам. Основным видом костюма как для русских, так и для иностранных франтов стал фрак, который до сих пор использовался исключительно как форма для верховой езды. Это стало революцией в мире мужской моды.

Всем своим видом джентльмен должен был выказывать равнодушие к тому, понравится ли он обществу или нет. Он должен был уходить, за ним должны были бежать.

У истоков отечественного дендизма стоял поэт Александр Пушкин, который создал другого классического денди – Евгения Онегина.

Пушкин был известен в высшем обществе как человек, проявляющий чрезмерное внимание к своей внешности. Однако поэт славился не только любовью принарядиться, но и экстравагантным поведением. Иногда он использовал модную среди денди романтическую позу пресыщенности в танце – вел партнершу так, словно сделал ей одолжение:

«Французская „светская“ и „любезная“ манера мазурки в 1820-е годы сменяется английской, связанной с дендизмом. Последняя требовала от кавалера томных, ленивых движений, подчеркивающих, что ему скучно танцевать и он это делает против воли. Кавалер отказывался от болтовни и во время танца угрюмо молчал. В воспоминаниях Александры Смирновой-Россет рассказан эпизод ее первой встречи с Пушкиным: еще институткой она пригласила его на мазурку. Пушкин молча и лениво прошелся с ней по залу», – пишет культуролог Юрий Лотман.

И Пушкин, и его порождение, персонаж Евгения Онегина, по сути своей были далеко не независимы от общественного мнения, но играли в цинизм и отрешенность, дабы жертвы клюнули на этот крючок.

Глядя на портрет солнца русской поэзии кисти Василия Тропинина, известный нам со школьной скамьи, мы с вами обнаружим несколько особенностей обольстителя, скрывающегося под маской безразличия. Поэта будто застали за работой, в домашней одежде, небрежно накинутом на рубашку халате. Он, словно не желая удостоить нас взглядом, смотрит в сторону, погруженный в свои мысли. Весь его вид говорит о том, что ему приятнее с самим собой – мы ему в тягость. Однако у нас есть шанс завоевать расположение, стараться и ждать снисхождения.

Евгения Онегина же мы встречаем на иллюстрации русской художницы рубежа веков, Елены Самокиш-Судковской. Он, в окружении безупречного интерьера, одетый по последней моде, занят исключительно собой, как и полагается денди. Зеркало, в котором он отражается, символизирует нарциссическую натуру персонажа: что бы он ни делал, он ищет свое отражение. Татьяна в начале произведения, юная, наивная, чистая, дать ему этого не могла, поэтому была отвергнута. Зрелая, опытная, ограненная жизнью и, возможно, даже циничная уже была более похожа на ту, кто мог отразить натуру Онегина, а значит, стоила его внимания.

Архетип денди – это фигура, которая превращает свою жизнь в эстетический манифест. Это эстетика как форма сопротивления банальности, аристократизм духа как вызов массовой культуре и холодная ирония как броня от мещанских забот и боли.

Денди не принадлежит никому и ничему: ни толпе, ни власти, ни телу, ни эмоциям, отказываясь от сентиментальности и страстей. Он не теряется в чувствах – он их контролирует, препарирует, эстетизирует. Денди сублимирует тень своей психики в стиль: меланхолия уходит в утонченность, агрессия – в иронию, страх близости – в отстраненность.

Денди мнит себя произведением искусства. С одной стороны, он презирает толпу, с другой – жаждет от нее признания своего статуса и места.

В желании не принадлежать никакой из систем денди обречен быть вечным наблюдателем, холодным, циничным, безупречным и в то же время несущим глубоко внутри чувство одиночества.