Ноктикадия - Кери Лейк

— Ты думаешь, что ты такая чертовски умная, не так ли? Какой многообещающий маленький ученый оттирает пятна дерьма в туалетах? А? А?

Я вцепилась в его пальцы, не желая, чтобы на моем лице отразился страх. Одна ладонь все еще сжимала мое горло, а его рука с сигаретой обхватила мое запястье, и он посмотрел вниз.

— Memento mori, — прочитал он по татуировке на моем предплечье. — Ты одна из тех мрачных сучек, которые постоянно фантазируют о смерти, так? (Прим. Memento mori на латыни — помни о смерти).

Дело было совсем не в этом. На самом деле, татуировка была напоминанием о человеческом смирении, но что этот тупица знал об этом?

— Отпусти. Меня.

Анджело хихикнул и отпустил мою челюсть.

Наконец освободившись от его хватки, я отскочила от него так далеко, как только могла, мое тело все еще дрожало от столкновения.

Он вдавил свою сигарету в мой испорченный кусок пиццы. Не то чтобы я все равно стал бы его есть, когда у меня крутит желудок и кислота обжигает горло. Усмехнувшись мне в ответ, он вышел из комнаты. Не прошло и минуты, как дверь щелкнула, оповещая о его уходе, и я выдохнула.

Держи себя в руках.

Выбросив пиццу в мусорное ведро, я направилась в свою спальню. Оказавшись внутри, я захлопнула дверь и прижалась лбом к поверхности, позволяя адреналину от той гребаной встречи с Анджело улечься, пока я боролась со слезами.

Я ненавидела его. Ненавидела, что Коннор приводил его сюда. Ненавидела, насколько слабой я чувствовала себя в его присутствии. Какой уязвимой.

Глубоко вдохнув, я успокоила стук своего сердца. Его больше нет. Все в порядке.

На этой ноте я направилась в свою комнату — мое святилище, наполненное книгами, свечами, маленькими баночками из аптеки, наполненными моими любимыми сушеными травами и тканевыми солями, которые мне подарила Глинда, женщина, владевшая гомеопатическим магазином в одном из кварталов. Это место я часто посещала, когда болела моя мама.

Я бросила свою сумку рядом с кроватью и направилась к шкафу, где достала с верхней полки небольшую шкатулку с безделушками. Открыв ее, я обнаружила несколько не связанных между собой предметов — маленькие сокровища, которые я собрала за последние пару лет. Кости давно умершего воробья, ярко-красное перо кардинала, о котором моя мама всегда говорила, что это подарок ангелов, ребро белки и шесть моих молочных зубов в маленькой бутылочке с пробкой. Под всем этим лежала наша с мамой фотография, сделанная еще до того, как она заболела, одна из заколок Би с желто-белыми камнями в виде шмеля, странные монеты и камни, которые я собирала, и кристалл, который Глинда дала мне в качестве оберега.

Я положила в шкатулку четки, закрыла ее и убрала обратно на верхнюю полку. Сняв туфли, я в изнеможении опустилась на кровать. Мне нужно было поспать. В конце концов, утром у меня была встреча с профессором.

Две недели назад я написала статью для своего курса микробиологии. Тематическое исследование. Хотя это должна была быть художественная статья, задание заключалось в том, чтобы придумать вымышленную болезнь, и я воспользовалась возможностью написать о болезни моей матери. На самом деле, это было избавлением от чувства вины, поскольку запись событий помогла мне осознать, насколько испорченным было то, что я была ее главной сиделкой в те недели перед смертью. Она отказывалась обращаться к врачам и была категорически против того, чтобы я отвезла ее в больницу, как бы плохо ей ни было.

Однако вместо того, чтобы рассказать о самоубийстве в конце, я написала о паразитах. Думаю, это не повредит, поскольку их все равно не существует. В статье я назвала болезнь синдромом черных червей, и, видимо, из-за этого восхитительного небольшого примера я заслужила встречу с профессором утром, до начала занятий.

Я не упоминала имя своей матери в исследовании. Я также не упоминала, что это была моя мать. Мне всегда казалось, что она безжалостно оберегает свою личную жизнь. И все же, хотя мне тогда было всего шестнадцать лет, я не могла не чувствовать себя хоть немного виноватой в ее стремительном упадке. За то, что не настояла на том, чтобы она проверилась, когда ситуация начала ухудшаться и она начала видеть того, чего не было.

Особенно если это могло спасти ее в конце концов.

В другом конце комнаты, над моим импровизированным столом из деревянных ящиков и фанеры, висела картина, которую мама написала за несколько лет до болезни. На ней был изображен живописный морской пейзаж со скалы, с древним дубом, изогнутые ветви которого держали небольшие качели. Это всегда приносило мне чувство покоя — такое далекое место от дерьмовой квартиры в дерьмовом городе. Однажды я спросила ее, бывала ли она там раньше.

— Во сне, — ответила она.

Мрачная боль расцвела в моей груди, когда я сорвала фотографию, прикрепленную к стене рядом с моей кроватью: мама, я и Би, сделанную примерно за два года до того, как мама заболела. Моя мама всегда излучала сияние, но в тот день, когда солнце освещало почти бордовые локоны ее волос, оно было еще сильнее. Она обладала красотой необузданного пламени, разрушительного и дикого.

Всю мою жизнь мне говорили, что я ее копия.

Но у меня никогда не было возможности стать дикой и необузданной. Я всегда чувствовала себя больше похожей на пламя в электрических каминах — фальшивка, заключенная в стекло, без особого потенциала, чтобы что-то сделать. Жизнь заковала меня в кандалы в тот момент, когда она заболела, и так или иначе, я просто не могла вырваться из этих оков.

Хотя Би тоже унаследовала некоторые черты ее характера, казалось, она получила гораздо больше черт Коннора. Если у меня и моей матери глаза были ярко-голубовато-зелеными, то у нее — лесные, как у отца. В отличие от Би, я никогда не встречала своего отца. По словам моей матери, он был бездельником, поэтому я никогда им не интересовалась.

Также, в отличие от меня, над правым глазом Би была шишка, дермоидная киста, с которой она родилась, — та, что была источником неуверенности для нее с тех пор, как она стала достаточно взрослой, чтобы ходить в школу, где ее одноклассники-мудаки подшучивали над ней. К сожалению, моя мать так и не смогла позволить себе удалить ее, поэтому она все еще немного деформирует ее глаз, хотя в последнее время ее это не так беспокоит.

Когда я смотрела вниз на свою