Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

называть в России, Великой Отечественной войны. Сплочению нации, считал Толстой, способствовал и кризис, разрывавший страну на части. Кроме того, после войны с Наполеоном будущие декабристы, побывав в европейских столицах, неожиданно для себя увидели, что в Европе люди не только живут гораздо лучше, чем в России, но и не так страдают от произвола властей – граждане могут более свободно выражать свои политические взгляды.

Конечно, все это Толстой понял позднее. Вначале он просто хотел написать книгу о России 1850-х годов. Но чем дольше он над ней работал, тем яснее сознавал: чтобы ему понять героя, необходимо знать, чтó делал тот во время восстания 1825 года. А чтобы это осмыслить, важно рассмотреть ситуацию, сложившуюся в 1812 году и во многом обусловившую 1825 год. Однако как же можно рассказать про обстоятельства 1812-го, не описав предварительно события предшествовавших лет? К счастью для нас, Толстой остановился на 1805-м, так как именно его считал отправной точкой пути к достижению своей цели. Если бы он погрузился в историю глубже, в «Войне и мире», видимо, было бы не 1500, а все 15 000 страниц.

Ясно, однако, одно: Толстой понятия не имел, какой будет финальная версия книги. Он честно признавался в этом, когда в конце 1864 года писал в неопубликованном наброске введения к роману: «Причина же, почему я не могу определить, какую часть моего сочинения составит печатаемое теперь, состоит в том, что я не знаю и сам для себя не могу предвидеть, какие размеры примет все сочинение»{31}. Он не шутил. В книгу вошли тексты, написанные на бесчисленных этапах работы, в ходе которой интересы и намерения писателя постоянно менялись, причем настолько серьезно, что некоторым читателям «Русского вестника», где публиковались фрагменты романа, даже казалось, что более поздние тексты, возможно, вообще писал другой человек.

Мало того, что Толстому была неясна форма романа – непонятно было и то, как его назвать. Когда писателю впервые пришла в голову мысль написать книгу о вернувшемся в 1856 году из ссылки декабристе, он собирался назвать ее «Декабристы», что было бы вполне естественно. Отказавшись вскоре от этой идеи, Толстой озаглавил рукопись «Три эпохи». К 1865 году, когда роман начал печататься на страницах «Русского вестника», он уже назывался «Тысяча восемьсот пятый год». Но следующие части книги, публиковавшиеся в 1866-м, именовались совершенно иначе: «Война». В апреле того же года представления Толстого о романе в очередной раз изменились. Теперь писатель был уверен, что завершит работу в следующем году и книга будет называться (да простит его Шекспир) «Все хорошо, что хорошо кончается».

За год в жизни – особенно столь бурной, как у Толстого, – может произойти многое. Например, может внезапно скончаться известный французский философ Пьер-Жозеф Прудон[20], с которым Толстой познакомился в Брюсселе несколькими годами ранее, в 1861-м. В связи кончиной Прудона российская пресса разразилась целым потоком посвященных ему статей. Это событие наверняка не прошло мимо внимания Толстого, поскольку тот всерьез интересовался широко разрекламированными книгами Прудона о войне, а также его работами, посвященными социальным и экономическим вопросам. В частности, одна из работ Прудона, которую французский мыслитель завершил как раз к тому времени, когда Толстой встретился с ним в Брюсселе и которая была опубликована в переводе на русский, никак не выходила из головы русского писателя. Книга называлась La Guerre et la Paix – «Война и мир». Название, видимо, до того понравилось Толстому, что он решил позаимствовать его у Прудона. Оно и стало тем, которое Толстой сохранил на последующих этапах работы над книгой – до ее завершения оставалось еще два года.

И вот что интересно: ни одна из отброшенных сюжетных линий, ни один неудачный план, ни один новый этап или перерыв в работе, ни одно изменение ее направления – ничто в итоге не пропало даром: почти все в той или иной форме вошло в книгу. Персонаж по имени Петр, например, присутствует в тексте всех черновиков, разве что имя слегка меняется. Тема декабристов тоже жива и здорова – любой русский читатель 1860-х годов понимал, что горячие политические дискуссии в эпилоге предвещают восстание декабристов, которое произойдет всего через несколько лет после финальных событий романа. Даже черновой вариант названия «Тысяча восемьсот пятый год», по сути, никуда не делся – именно в этом поворотном году происходят события первой четверти романа. Тема войны пронизывает всю книгу, как и фундаментальный оптимизм в отношении к миру, о котором говорит заимствованный у Шекспира вариант заглавия – «Все хорошо, что хорошо кончается».

Если бы Толстой жестко придерживался первоначального замысла, роман вполне мог бы стать просто очередным скучным вкладом в жестокие идеологические схватки того времени. Писатель же отдался на волю творческого процесса, не пытаясь управлять им, а, напротив, позволяя ему направлять автора; в итоге был создан шедевр, в котором удалось показать жизнь со всей ее непредсказуемостью, со всеми страданиями, во всем ее великолепии. Само существование «Войны и мира» – свидетельство отраженной в романе мудрости: планы почти никогда не осуществляются, тем не менее строить их полезно; как выразился почти через столетие генерал Эйзенхауэр, «при подготовке к сражению я всегда исходил из того, что планы бесполезны, но планирование необходимо». Так оно и есть, постоянно напоминает нам Толстой – и на поле боя, и в творчестве, и в самой жизни.

«Планы бесполезны, но планирование необходимо». Черновой автограф начала романа «Война и мир», 1864 г. Вариант девятый

Глава 2

Творчество

Что такое «Война и мир»? Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. «Война и мир» есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось.

Л. Н. Толстой. Несколько слов по поводу книги «Война и мир»{32}

«Война и мир» – как русское застолье. Если вам удастся досидеть за столом до конца (десерт обычно подают в три часа ночи, сразу после четвертой порции салата оливье, третьей тарелки жареного картофеля и седьмой рюмки водки), вы, скорее всего, испытаете невероятное чувство удовлетворения. Если, однако, вы встанете из-за стола раньше, чем почувствуете, что вот-вот лопнете, а голова уже закружилась, то наверняка пропустите что-нибудь важное. Ваш опыт будет неполным: вы не прочувствуете всего до конца. А прочувствовать до конца русское застолье – как и книгу Толстого – это нечто.

Генри Джеймс был прав, назвав «Войну и мир» «рыхлым, растянутым монстром»{33}. Действительно,