Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

как не Пьер Безухов – незаконный сын знатного русского вельможи, в котором аристократическое происхождение удивительным образом сочетается с европейским воспитанием; он провел 10 лет в Париже и только что вернулся на родину. Как только «этот массивный, толстый молодой человек с стриженою головой, в очках, светлых панталонах… с высоким жабо и в коричневом фраке» входит в салон Анны Павловны, становится ясно, что сейчас произойдет катастрофа. Все в нем – его рост и полнота, его восторженная речь в защиту Наполеона, его незаконное происхождение – пугает Анну Павловну; в ее лице при виде Пьера «изобразилось беспокойство и страх, подобный тому, который выражается при виде чего-нибудь слишком огромного и несвойственного месту»[24].

Как оказалось, опасения Анны Павловны были не напрасны: едва вступив в разговор с другими гостями, Пьер начинает возвеличивать Наполеона. Мало того, он оставляет, не дослушав, свою собеседницу – почтенную тетушку Анны Павловны, которая заводит с ним разговор о здоровье ее величества. Наконец, покидая салон, он берет в руки треуголку с генеральским плюмажем и держит ее, дергая султан, до тех пор, пока генерал не просит возвратить шляпу.

Но именно с Пьером, совершенно не умеющим вести себя в обществе, происходит в романе все самое интересное. Как заманчиво было бы заглянуть на время в голову этого молодого человека, который в начале романа воображает себя Наполеоном, разбивающим наголову британцев, а позже искренне верит, что призван убить французского Антихриста. Кто не рассмеялся бы, увидев этого застенчивого, похожего на медведя русского, разъезжающего в карете с приятелями и настоящим русским медведем? Кто не улыбнулся бы выходке Пьера, когда тот в шутку привязывает мешающего молодым людям развлекаться квартального спина к спине к медведю и пускает того в Мойку, чтобы оба немного поплавали?

Но в Пьере есть и кое-что другое. Его улыбка, которая «у него была не такая, как у других людей, сливающаяся с неулыбкой», казалось, говорила: «Мнения мнениями, а вы видите, какой я добрый и славный малый»[25]. И все, в том числе Анна Павловна, невольно чувствовали это. Несмотря на его чудаковатость, а может быть, как раз из-за нее, мало кто из современников Толстого, читавших роман «в рассрочку», догадался, что Пьер окажется одним из главных героев книги. Впрочем, Толстой не спешил им помочь – он никогда не предоставлял читателям чего-то вроде краткой биографической справки, как это обычно делали другие романисты XIX века, вводя в повествование главного героя. Нет, Толстой – бац! – просто бросает читателей в гущу событий, заставляя их самим решать, на кого или на что следует смотреть. «Ни hors d'oeuvres[26], ничего, – замечает один мой знакомый книгочей. – Сразу подается основное блюдо».

Роман доставляет читателям удовольствие еще и потому, что они знакомятся с персонажами почти так же, как с людьми в реальной жизни. Вряд ли кто-то, придя в гости, сняв пальто и пройдя через холл, спрашивает: «Ну, и на кого из приглашенных следует прежде всего обратить внимание?» Скорее мы замечаем сотни деталей, испытываем сотни ощущений, а в это время наш ум работает, организуя все эти впечатления в какие-то опознаваемые схемы, на основании которых мы судим о том, кто есть кто и что есть что.

К сожалению, мы, как Анна Павловна, обычно руководствуемся распространенными в обществе предубеждениями и собственными предрассудками, а потому не видим истинного смысла происходящего на наших глазах. Естественно, мы часто ошибаемся. Это толстый, неуклюжий молодой человек, «не умеющий жить»[27], как шаблонно его характеризует Анна Павловна, по сути, один из очень немногих посетителей ее салона, которые на самом деле умеют жить. В отличие от других самоуверенных гостей, считающих, что они постигли мир, Пьер – именно потому, что не скован представлениями о том, как все должно быть, – находится в более выигрышном положении: у него меньше шансов ошибиться, чем у большинства. У Пьера разбегаются глаза, «как у ребенка в игрушечной лавке»[28], а посетители салона ведут себя как заводные игрушки. Они ловят намеки и выдают заранее заготовленные остроты, а Толстой вовсю наслаждается обществом… всех гостей салона Анны Павловны.

Вечер в салоне, по сути, поле битвы самолюбий и интересов в миниатюре, и Анна Павловна командует сражением с не меньшим блеском, чем сам генерал Бонапарт. Но зачем же ограничиваться только одной метафорой? Толстой сравнивает умение хозяйки занимать гостей с мастерством хорошего maître d'hôtel[29] – она подает посетителей салона как отборные куски ростбифа на блюде, посыпанном травами. На первый взгляд угощение весьма аппетитное, но, живя так, она, по мнению Толстого, постепенно перемалывает угощение в духовный фарш. А если эта кулинарно-социальная сентенция вам не по вкусу, вот другая:

Как хозяин прядильной мастерской, посадив работников по местам, прохаживается по заведению, замечая неподвижность или непривычный, скрипящий, слишком громкий звук веретена, торопливо идет, сдерживает или пускает его в надлежащий ход, так и Анна Павловна, прохаживаясь по своей гостиной, подходила к замолкнувшему или слишком много говорившему кружку и одним словом или перемещением опять заводила равномерную, приличную разговорную машину[30].

«Толстой так остроумен! – восклицает моя знакомая, словно в шоке. – У Анны Павловны все так же неестественно, как на коктейльной вечеринке в Вашингтоне». Честно говоря, я не в состоянии оценить точность этого сравнения, но могу с уверенностью сказать, что Толстой, когда ему было 20 с небольшим, не раз посещал светские вечера, дававшиеся представителями высшего общества в столице России – Петербурге, и большинство из них ему категорически не понравилось. Однако, какое бы отвращение ни вызывало у него подобное времяпрепровождение, светские рауты, несомненно, дали ему богатый материал для написания будущих произведений. Удивительно, пожалуй, то, что этот человек, чьи мнения (по крайней мере в области искусства) отличались исключительной категоричностью, сумел не нарушить «евангельское слово: не суди», которое, по его мнению, «глубоко верно в искусстве: рассказывай, изображай, но не суди»{45}. Толстой мог очень не любить циничную толпу придворных аристократов, но он понимал этих людей и старался помочь читателям тоже их понять. Эти люди просто воображают, что знают, как устроен этот мир, и делают то, что, по их мнению, должны делать, чтобы выжить.

Может показаться, что хорошо смазанная светская машина, с которой мы знакомимся в начале романа, работает хотя и со скрипом, но без перебоев, однако в российском обществе вот-вот произойдет катастрофа (словно в самое сердце механизма попадет гаечный ключ), которая разрушит и машину, и жизнь таких людей, как Анна Павловна Шерер, вообразивших,