Злато Светозара - Аисс Виал

— Коли знаешь, что затеяла Лада — говори! Ан нет — воду не мути!

— Отец, вели и мне сопроводить сестёр в Спасово. Бабура со мной поедет — одна голова хорошо, а две лучше! У Веселины у самой один ветер в голове, Ладу не удержит от вздорностей да позора! От Спасово рукой подать к вотчине Радомира — Краснодолу. В канун Иванова дня, вместе с сёстрами-невестами да их женихами путь держать будем в Краснодол. Там ответ Лада да Весёла и дадут, кому жёнами станут.

— Дело говоришь, Властушка! Тебе в ответе быть за сестёр младших. Ступай, собирайся — времени мало, с рассветом тронетесь.

* * *

Терем Светозаров крепко спит. Лишь месяц ясный не нагулялся — светит в каждое оконце проказник. Петухи готовятся с первыми лучами слуг радивых поднять. Где-нигде собака затоскует. Ветерок то украдкой в листве потешится, то, яко молодец, без стыда засвищет.

Да Лагода глаз не сомкнула… Покоя нет дéвице. А коли не выйдет, спасовцев обхитрить? Что, яко нога её ступит-таки на землю чужою⁈ Готовой надо быть ко всему! Тут всем странникам ведомый оберег не помешает — самое время горсть земли отеческой схоронить в мешочек неприметный…

С вечера Лагода сарафан сменила, уготованный в дорогу. Почивать и не ложилась.

Микулишна — нянька согбенная, охала и ахала, причитала, как же ей трудно прощаться с Лагодкой: Светозар наказал остаться старушке в Доброграде, век свой коротать.

Лагода ещё пуще злилась, слыша плач нянюшки, а ей каково было оставлять родимую сторонушку да верный люд? Да слёзы все выплакала Лагода в день, что у отца вымаливала милости — отказать Милорадовичу увезти её и́з отчего дому.

— Куда ж ты, горлинка[9] , ни свет, ни заря⁈ Рано ещё, Ладушка! И глаз не сомкнула, горемычная… — беспокоилась седенькая пестунья.

— Нянюшка, мигом я ворочусь. Дажьбогу поклонюсь, черпну силушки подле ног его — пригоршню землицы схороню у сердца. — И показала Лагода ладанку[10] крошечную, на верёвочке подвешенную у груди. — А там и простимся…

Не так давно Дажьбогу второе место было отведено в сердцах крещёных. Не так давно лик древесный его покоился в тайном схроне славянских угодий. Дорожку к нему Лагода не забывала да в сердце своём ему одному первенство хранила.

Минуя чертоги, Лагода задула огарок свечи и выскочила на крыльцо резное, первыми заревыми лучами обласканное. Огляделась, нет ли кого, и юркнула в сад, к схрону языческому.

Стрелой пустилась к идольскому капищу[11] .

Вот он, славный Дажьбог! Радуется новому дню.

И Лагода просветлела, щедрые дары божеству поспешно выложила: орехи, медок в кадушечке да квас духмяный; костерок проворно разожгла на оставленном кем-то до её прихода тлеющем огневище и напевно славить почала[12] :

—Встаёт Солнышко красное, Даждьбоже наш, мир светом озаряется, радостью полнится. Душа моя благодати хочет, ибо есть я внучка твоя, Даждьбожья. Смотрю на небо, и несказанной утехой трепещет сердце, ведь то сам Дидо [13] наш в жилище моё входит. Приветствую тебя, Солнышко! Благослави дух, душу и тело моё, чтобы в здравии и благости пребывать. Без тебя же нет и дыхания, и движения всякого на Земле. Благослови меня, Боже, на день ясный, чтобы свершились все благие начинания мои, а Кривда, чтобы канула в Яму! Слава тебе, Даждьбог!

Как пропела Лагодка славленые речи, землицы горсточку, что ближе к идолу была, в крохотный мешочек припрятала. Туго узелком ладанку опоясала и к груди прижала под рубахою белоснежною. Не успела и с колен подняться, как услышала хруст сухолома за спиной. Обернуться не довелось. Рот её молниеносно крепкой рукой был зажат, а спина оказалась притеснённой к чреву лиходея.

Гадай, чья невольница!

— Лагодка! Невмоготу мне без тебя! Что хочешь делай со мною! Только не кляни! Не гони от себя! — быстро выдал себя сквернавец. — Смотри! Отпускаю покорно тебя! Отдаю себя на суд тебе же и Даждьбогу! Впредь неволить не стану!

И отпустил Лагоду обидчик…

— Тихон! Ты⁉ Живой! Правду, значит, говорил пришлый… — и осеклась. Невдомёк Тихону, радость, аль кручина рвалась со словами Лагоды, вмиг охваченною отчуждёнными мыслями.

— Я… — вместо согласного кивка протянул несмело Тихон. — Вымаливал у Дажьбога прощение твоё! Кажется, милость дарует славный Боже! — широко по-доброму улыбнулся Тихон.

* * *

— Гордей! Не давал ты наказа эдакого, да всё же… — доложил запыханный оружейник Милорадовича, своим ранним появлением и видом невольно заставляя хозяина поспешно закончить сборы в дорогу в край родимый.

Гордей лишь бровь приподнял.

— Лагода Светозаровна… одна покинула терем с первыми лучами… Проследил. К капищу путь держала. Да там уж гость иной схоронился! Валигоров сын… МЛАДШОЙ.

Побелел весь Гордеюшка. Да, видать, кулакам сжатым гнев не унять — ринулся к дверям дубовым князь, бросив леденящее:

— Веди, Белояр!

Дорогою Белояр масло в огонь подлил:

— Да не спеши так, князь! На сей раз подмога ей, сдаётся, не надобна.

— Думаешь, сговор? — всё так же холодно чеканил Милорадович, ужо наслышанный о «примечательной дружбе» Тихона и Лагоды. С недавних пор не покидала мысль его, что Лагода лишь из гордости Тихона мучает. Не исключено, что забавляется она им, как кошка с мышью: сперва лаской одарит, опосля коготочки выпускает. Неужто при первой встрече с ними в малиннике он был самовидцем лицедейства[14] «Милые бранятся — только тешутся»⁈

— Бес их разбери! Поначалу видел, как подкрался чёрт неугодный, рот зажал княжне… Я было рванулся, вмешаться пристало… Засим сам же Тишаня отпустил пуганную Светозаровну. Толковать покойно стали… Я окольною тропою к тебе — доложить.

— Думаю, Белояр, я… не сделал ли ошибки, когда обещал Всеволодовичу проститься с холостяцкой жизнью⁈

— Не знаю, князь! Тебе виднее. Да только, что правда, то правда — неймётся оной девке! С такой намаяться любому придётся! Прости, Гордей Милорадович, да вижу я, околдовала тебя рыжая бестия, пусть и княжья дочь! Тьфу! Признался же сам Светозар, кличут её неспроста «Чародейкою доброградовой»! Стерегись, Гордей Батькович! Руби, пока не поздно, силы колдовские!

— Не верю я в ведовство! Да отпираться не стану — СИЛУ НАДО МНОЙ ИМЕЕТ ОГНЕННАЯ! Судьба-злодейка! Да-а-а… не чаял я, нелюбом быть в мужах!

— Про то я и баю! Да в Спасово любая, только свистни, за тебя с честью и радостью пойдёт! А эта… Была б моя воля! — схватился за рукоять меча молодчик.

— Ну!