Лед тронулся, тренер! Но что делать со стояком? Том 2. 18+ - Игорь Некрасов

— Ой, не напоминай… про лёгкость эту, мне бы не мешало пару грузиков скинуть.

— А как по мне… у тебя всё в порядке с количеством этих «грузиков».

— Ой, правда? — слегка смутившись, спросила она, и я, не желая отвечать, надавил сильнее. — Ай! Ладно-ладно, молчу.

Я улыбнулся, и спустя еще несколько минут работы попросил её перевернуться. Она сделала это ловко и быстро, не выпуская полотенца из рук, так что я снова увидел лишь гладкий живот, очертания рёбер и плотно прикрытую полотенцем грудь.

Никаких сюрпризов, никакого подвоха. Только доверие и простая потребность в облегчении.

— Давай поработаем с тем, что осталось, — сказал я, меняя масло на более лёгкое. — Плечи ещё ноют?

— Ещё как, — кивнула она, закрывая глаза.

Я начал с плечевого пояса. Под полотенцем её кожа была гладкой и тёплой. Мои пальцы прощупывали знакомый рельеф дельтовидных мышц, трапеций, искали узлы напряжения, оставшиеся после спиралей и вращений.

Работал основательно, но без лишнего нажима, больше растягивая и разминая, чем продавливая. Она лежала неподвижно, лишь изредка её лицо чуть морщилось, когда я находил особенно упрямую точку.

— Блин… ты прям как бульдозер, — пробормотала она, не открывая глаз, но в углу её рта дрогнула улыбка. — Просто едешь и всё ровняешь. Самый нежный бульдозер на свете.

Я улыбнулся её этой фразе и этому странному комплименту и в следующие несколько минут проработал предплечья, размял кисти, почувствовал, как под пальцами постепенно уходит дрожь хронического перенапряжения.

Все эти хваты, поддержки, броски — они оставляют след не только на льду, — заключил я и опустился ниже.

Затем попросил её слегка согнуть ноги в коленях и перешёл к пояснице и бокам. Здесь работа была глубже, но я сознательно избегал даже намёка на скольжение под полотенце.

Мои ладони скользили по её талии, прорабатывая косые мышцы живота, затем спускались к гребням подвздошных костей. Она слегка вздохнула, когда я нашёл и размял напряжённую подвздошно-поясничную мышцу — ту самую, что стягивает в узел после неудачных приземлений.

— Ой, вот именно тут… — выдохнула она, и в её голосе прозвучало облегчение.

— Знаю, — коротко ответил я, продолжая работу. — Фигуристский крест.

Последними я прошёлся по её ногам. Не стопы — это было бы слишком интимно для этой нашей странной дружбы. Но икроножные мышцы, квадрицепсы — те самые рабочие лошадки, что носят её по льду. Я разминал их длинными, плавными движениями, чувствуя под пальцами упругую, сильную плоть.

Она полностью разомлела, дыхание стало глубоким и ровным, почти сонным. Никаких стонов, никаких провокационных вздохов. Просто тихое, почти благодарное расслабление.

В эти минуты кабинет переставал быть местом власти, игры или страха. Он становился мастерской. А я — просто мастером, чинящим сложный, прекрасный и временами очень уставший механизм.

— Всё, — наконец сказал я, вытирая руки бумажным полотенцем. — Можете вставать, маэстро. Всё настроил, струны подтянул. Должно звучать чище.

Она медленно села, по-прежнему придерживая полотенце у груди. Её глаза были ясными, безмятежными, а лицо — спокойным, как у ребёнка после долгой прогулки.

— Спасибо, Лёш. Правда. Я сейчас чувствую себя… целым человеком. Не спортсменкой, не проектом мамы, не вечным должником тренеру… а просто собой. Это бесценно.

— Это и есть моя работа, — сказал я, и в этот момент это была самая чистая правда за весь день, не запятнанная властью, страхом или похотью. — Всё остальное — побочные эффекты.

Она улыбнулась этой своей лёгкой, солнечной улыбкой, оделась и на прощанье легко, по-дружески ткнула меня кулаком в плечо.

— Ты хороший. Честно. Оставайся с нами подольше. Нам тут ещё не раз мышцы напрягать и травмы зарабатывать предстоит.

— Постараюсь, — ухмыльнулся я в ответ.

Дверь закрылась за ней, и в кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и гулом вентиляции. Запах ванили постепенно вытеснял все остальные — и пряный аромат Татьяны, и холодный дух Алисы. Кратковременная передышка, островок нормальности в бурном море, закончилась.

Ну всё, приехали. Сырок усвоился, доброта испарилась. Дальше — бой.

Я взглянул на часы. До прихода Алисы оставалось минут десять. И следующая схватка на очереди предстояла именно с ней. С этой молчаливой, холодной и, как я теперь знал, отчаянно сломленной Алисой.

И это… пугало больше всего.

Время, чтобы перевести дух, умыть лицо холодной водой и снова — уже в который раз — вспомнить о липком, тёплом шарике в кармане.

Он лежал там, как трофей безумия, как материальное доказательство того, что мир «Ледовой Короны» — это не только дружеские беседы и профессиональные победы. Это многослойный, опасный и безумно притягательный тортик, где каждый следующий слой оказывался острее, слаще и страшнее предыдущего.

Но отказываться от следующего куска я, кажется, уже был не в силах. Но и желудок у меня был не резиновый… Об этом забывать тоже было нельзя.

Глава 3

Сапер и Тиран

Тишина после ухода Софьи была обманчивой. Она не была пустой — её заполняло гудение вентиляции, отдалённый ропот голосов из-за двери и мои собственные, назойливые мысли. Они крутились вокруг тёплого шарика в кармане, как мухи вокруг лампы.

В обед. Обязательно в обед, — повторял я себе мысленно, пытаясь закрепить план в усталом мозгу. — Выбросить, наконец, эту вещественную улику, доказательство потери моей девственности.

Но прежде чем я успел перевести дух, дверь открылась без стука. Она не просто вошла — Алиса вплыла в кабинет, и всё пространство мгновенно наполнилось тишиной другого качества. Глухой, давящей, как в саркофаге.

Я наблюдал за ней. Не как массажист сейчас, а как… исследователь. Я следил за каждым её движением с момента пересечения порога. Шаг у неё был чётким, но в нём не было прежней лёгкости. Небольшая, едва уловимая скованность в левом бедре, будто оно двигалось на долю секунды позже правого.

Привет, компенсаторный перекос… держу пари, левая квадратная мышца поясницы сейчас поёт дифирамбы всем чертям.

Когда она снимала лёгкую куртку и вешала её, я заметил, как её плечи оставались неестественно высоко поднятыми, даже когда руки были свободны — неявное, но заметное хроническое напряжение трапеций.

Ты, дружок, будто постоянно несёшь невидимый груз. Или ожидаешь удара в спину.

Её взгляд, холодный и оценивающий, пробежался по мне. В нём не было ни намёка на ту ярость и уязвимость, что я видел в раздевалке. Напротив. Это была