Матадор - Алексей Птица

на улицах шаталось много, вечер едва вступил в свои права, и многие торопились возвратиться с работы домой или, наоборот, шли развлекаться в кабаки и театры. Мой унылый вид с таким же унылым ишаком не привлекал ничьего внимания. Кто станет вглядываться в лицо какого-то погонщика, тащащего навьюченную скотину? Таких в Мехико тысячи.

Пару раз я делал перерыв от утомительной дороги, устроившись где-нибудь в переулке, давая тем самым отдохнуть ослу и кормя его морковкой. Пусть пожрёт перед своим подвигом, скотина. Он жевал неторопливо, с достоинством, не подозревая, какая участь его ждёт впереди. Затем я снова двигался к цели и прибыл на место, когда совсем стемнело, за полчаса до возможного приезда объекта.

Ослик равнодушно застыл, пожёвывая очередную морковку, потом сделал свои дела прямо на мостовую, благо я как раз отошёл в мелкую улочку. По переулку поплыл запах ослиного навоза, заставив меня поморщиться. М-да, дерьмовая работа, что ни говори. Привалившись к стене, я неторопливо стал ожидать приезда объекта. Время тянулось медленно, как смола или жвачка, я перебирал в голове все детали предстоящей работы, проверял в кармане спички, трогал фитиль. Всё было готово к взрыву, оставалось только ждать.

Нужная мне коляска приехала примерно в то время, в которое приезжала постоянно, или немного позже. Аккуратность и пунктуальность были свойственны подобным людям, тем более субъект, принадлежащий, как ни странно, как оказалось потом, к священнослужителям, имел смешанное английско-испанское происхождение. Заслышав цокот копыт и скрип колёс, я подтолкнул осла к выходу, и тот неспешно побрёл вперёд. Скоро он вывернул на нужную улицу, давая мне возможность примериться с поджогом фитиля.

Мы уже почти дошли до роковой черты, и я за малым не чиркнул спичкой, когда ишак, словно предчувствуя свою трагическую судьбу, вдруг остановился как вкопанный.

— Пошли! — прошипел я, дёрнув его за поводья.

Но он упрямо тянул морду в сторону, прядал ушами и не собирался делать ни шага. Глаза его, обычно тусклые, вдруг заблестели в сумерках каким-то странным, почти человеческим ужасом.

Краем глаза я видел, как дверца коляски открылась и человек, ради которого я сюда припёрся, встал и начал выходить из неё. Время пошло буквально на секунды. Я чувствовал, как пот стекает по спине, как сердце колотится где-то в горле.

— Пендехо! А ну пошли! Хватит стоять, грёбаный ты осёл! — зашипел я, дёргая поводья с такой силой, что они врезались мне в ладони.

Но осёл никак не реагировал. Стоял, упёршись всеми четырьмя копытами в мостовую, и даже не думал двигаться с места. Краем глаза я уловил насмешку, что промелькнула на лице выходящего из кареты. Он шагнул ко входу и застыл перед дверью, ожидая, пока его опознают. Кучер взмахнул поводьями, и коляска, скрипнув колёсами, неспешно покатилась вперёд, по направлению к выезду с улицы.

С неё неспешно сошли два охранника, один из которых шагнул к хозяину, прикрывая его сбоку, а второй направился ко мне, придерживая рукой ремень с висящей на ней кобурой.

И тут я решился на отчаянный шаг.

До входа оставалось метров двадцать, не больше. Я прикинул: если осёл не дойдёт до самой калитки, взрыв всё равно выворотит половину стены, а осколки достанут тех, кто внутри. Лучше взорвать полстены, чем упустить момент.

Я чиркнул спичкой и поджёг фитиль, проделав это не только на большой бомбе, но и на двух маленьких. Пусть горит всё. Треск фитилей, сладковатый запах горящей селитры — всё смешалось в один ком.

Этот момент никто не засёк. Всё произошло одновременно: коляска покатилась вперёд, щёлкнул замок на двери, и зажегся фитиль. Охрана смотрела в другую сторону, кроме одного, того, что шёл прямо ко мне, а у меня, как назло, не было с собой сигарет, ведь я не курю. Охранник, кажется, что-то заподозрил, но пока ещё не понял до конца, ведь в это время о подобных минах ещё ничего не слышали. Мало ли, зачем я жгу осла, может, я идиот? И в какой-то мере он был прав, если я решился на подобный шаг, то со мной явно не всё в порядке. Что ж, отчаянные люди всегда идут на сумасбродные шаги.

— Пендехо! Да оставайся же ты стоять тут, — громко сказал я, отпуская поводья, и, не оглядываясь, зашагал назад, к переулку, чиркая новую спичку и делая вид, что достаю из недр своей одежды сигару. В темноте это оказалось невозможно разглядеть, и охранник, увидя, что я бросил осла, сначала пошёл за мной, но поняв, что я действительно оставил животное, счёл меня сумасшедшим и, не обращая больше внимания на осла, повернул обратно, направившись к своему хозяину.

Я шёл быстро, но не бежал, бег привлекает внимание. Уже уйдя довольно далеко и отступив в тень, я оглянулся. Осёл потихоньку, словно одумавшись, двинулся вперёд и поравнялся со входом, возле которого уже никого не осталось. Карета укатила, калитка плотно затворилась за тем, кто в неё вошёл. А фитиль как раз догорел, когда осёл, миновав калитку, остановился прямо напротив окна второго этажа мрачного здания.

Я кинул последний взгляд на еле видное в темноте животное и нырнул в переулок, и тотчас земля дрогнула от мощного тройного взрыва. Вверх полетели ошмётки земли, вырванные из мостовой камни, разбитые в хлам кирпичи от стены. По стенам домов застучали чугунные осколки и обломки кирпичей, но час был поздний, стены зданий толстые, и никого они не задели, разве что меня, и то, на излёте каменная крошка больно хлестнула по щеке.

Переждав камнепад, я бросился назад, к месту взрыва, и увидел на месте входа огромную дыру, а в земле такую же воронку. Собственно, весь участок стены, вместе с воротами, исчез в облаке пыли и дыма на протяжении метров пяти. Вряд ли кто успел отойти от него более чем на три метра, так навсегда и оставшись там, где застал его взрыв. Я подбежал, заглянул в пролом, и меня всего передёрнуло. Трупы, обломки, кровь — всё дело рук моих, и от осла ничего не осталось, разве что только одни уши.

Не став осматривать подробно, я поспешил исчезнуть с места взрыва, кашляя и чихая от набившейся в нос пыли и порохового дыма. Ну и дерьмо же этот динамит, но дело сделано. Не знаю, окажется ли доволен падре, но я выполнил его задание, и даже перевыполнил, будь оно неладно. Однако, с волками жить — по-волчьи выть! На войне, как на войне, если не ты, то тогда тебя, и без лишних сантиментов, однако моя совесть всё равно ворочалась внутри меня как тяжёлая гранитная глыба. Что ж,