Встречь солнцу. Рассказы об истории Сибири - Михаил Николаевич Щукин

Никиту, Иакова, Матвея и дружины их: Сергия, Иоанна, Андрея, Тимофея, Иоакима, Григория, Алексия, Никона, Михаила, Тита, Феодора, Иоанна, Артемия, Логина, Иакова, Саввы, Петра и прочую их дружину, а имена Ты, Господи, веси».

Помянем и мы наших славных предков. Царство им небесное.

После Ермака

мерть велеумного, отважного атамана оказалась очень тяжелым ударом для русских землепроходцев. Изнуренные непрерывными боями и лишениями, они остались один на один со своей бедой в чужом краю.

Видя, что силы русских и мужество их на исходе, воспряли воинственные Кучумовы татары, а следом за ними – вотяки и вогуличи. Разведчики их не спускали глаз с казаков, все замечая и докладывая своим вождям. А вожди ждали лишь удобного момента, чтобы внезапным нападением уничтожить пришельцев.

Делу Ермака, за которое он положил жизнь, угрожала окончательная гибель.

Оставшиеся в живых казаки под предводительством Ивана Глухова приняли решение уходить за Урал. «Град же Сибирь, – как указывает летопись, – оставиша пуст». Боясь преследования, русские возвращались обратно совсем другим путем, нежели тот, которым пришли в Сибирь. Они спустились вниз по Иртышу и Оби, затем перевалили Уральский хребет и добрались до Архангельской земли. А оттуда – в Москву, дабы принести нерадостные и печальные вести.

Царь же Федор Иоаннович, еще ничего не зная о событиях, случившихся в Сибири, подготовил между тем новый поход. В далекие земли был отправлен воевода Иван Мансуров, а с ним – сотня казаков и пушка.

Преодолев огромные расстояния, русские воины пришли в Сибирь. Каково же было их удивление, когда они не нашли здесь ни Ермака, ни Глухова. Словно их и не было.

Мансурову ничего не оставалось делать, как принимать точно такое же решение, какое раньше принял Глухов, – возвращаться на родину. Но тут нагрянули холода, реки сковало льдом, и Мансуров остался со своими людьми на зимовку. Высадились они при впадении Иртыша в Обь, у Белых гор. Поставили здесь укрепления и стали дожидаться весны.

Вскоре остяки попытались осадить русских, зимовавших в укреплении, но приступ им не удался. Обратимся к летописи. Вот как она повествует об этой осаде: «…пришли к крепости многочисленные остяки, живущие по Великой Оби и Иртышу, и начали подступать к крепости со всех сторон, а воины из крепости не подпускали их, так и стояли, сражаясь, под крепостью весь день. Когда пришла ночь, то нечестивые отступили от острога. Назавтра же снова пришли остяки к крепости и принесли с собой идола своего, поскольку в их земле идол прославлен был и почитали его неверные, как бога. Вот и поставили под дерево и начали кланяться ему, надеялись как-то с его помощью захватить христиан и смерти предать. Но в то время, как они молились, выстрелили из крепости из пушки и то дерево, под которым был кумир, разбили на мелкие кусочки. И этого неверные очень испугались, не понимая, что это такое, и думая, будто кто-то из лука выстрелил. И говорили друг другу: „Сильны же стрелять, раз такое дерево разбили“. И от испуга ушли восвояси…»

Весной Мансуров выбрался из своего укрепления и возвратился в Москву. Возвращался он тем же путем, что и Глухов.

К тому времени сам Глухов, добравшись до Москвы, доложил о печальных делах в Сибири. Царь, а пуще всего умный и дальновидный боярин Борис Годунов, отступаться от задуманного, на которое было потрачено столь много сил и жизней, не пожелали. Ведь дань, которую получала до этого времени Москва от Сибири, составляла ни много ни мало 200 000 соболей, 10 000 лисиц черных и 500 000 белок, не считая бобров и горностаев.

Кто же откажется от такого богатства?

И новая рать в триста человек стрельцов и казаков была снаряжена в дальний, опасный путь. Вести ее за Камень было доверено двум воеводам – Василию Сукину и Ивану Мясному. А рядом с ними был еще и третий – письменный голова Данила Чулков. Должность его, по правилам того времени, означала следующее: это представитель центральной власти, из самой Москвы. И отчитываться он будет только перед Москвой. Ну и писать о делах сибирских… Опять же в Москву.

Даниле Чулкову предстояло стать одним из тех людей, чье имя навсегда осталось в истории освоения Сибири.

Данила Чулков, письменный голова

рад же Сибирь оставиша пуст…» – так гласила летопись о том времени, когда уцелевшие ермаковцы, а следом за ними и воевода Иван Мансуров вынуждены были вернуться на родину.

Но свято место, как говорят в народе, пусто не бывает.

Сначала городом овладел сын Кучума Алей, пришедший сюда вместе со своими людьми. Властвовать ему, однако, над городом и над ближайшими татарскими селениями довелось недолго. Вскоре к столице Сибирского царства подступил с войском Сеид-Ахмат, или, как его звали местные татары, Сейдяк, сын сверженного в свое время Кучумом князя Бекбулата.

Властителем Сейдяк был жестоким и горделивым. Утвердившись в главной ставке татарских ханов, он считал, что с русскими пришельцами навсегда покончено.

Но он ошибался.

Из-за Камня шел новый отряд отважных землепроходцев. Летом 1586 года отряд прибыл к реке Туре и неподалеку от старой татарской столицы заложил острог, который получил имя Тюмень и которому суждено было стать первым городом в Сибири, заложенным русскими служилыми людьми.

Новоприбывшие не торопились, не пытались устремиться с ходу вглубь Сибирской земли. Они обустраивали острог, налаживали свою жизнь, распространяли русскую власть на окрестных инородцев, живших по рекам Тура, Пымша, Исеть, Тавда и Тобол.

Через год, по весне, в Тюмень прибыло новое московское войско в пятьсот человек. На этот раз были исправлены все прошлые ошибки и шли служилые люди не только с оружием и боевым запасом, но и с мастеровым инструментом, со всем тем, что необходимо для долгой жизни в дальнем краю. Получен был приказ, который касался, в первую очередь, письменного головы Данилы Чулкова. Велено ему было отправиться в устье реки Тобол и основать там новый город. С этого приказа открывалась особая страница в освоении Сибири: не просто завоевывать новые земли, а строиться и обживаться на них, возводя посреди огромных пространств острова русской жизни.

Умный и дальновидный Данила Чулков все это прекрасно понимал. Доброе дело – владеть саблей и пищалью, но еще доблестней – иметь государственный ум. Не откладывая дело исполнения приказа в долгий ящик, расторопный голова принялся деятельно