Беременна от жениха сестры - Елена Валерьева

просто, максимально не похоже на девушку, которая полночи думала о своем начальнике и ненавидела себя за это.

Черная машина останавливается прямо напротив входа.

Водитель выходит первым, открывает заднюю дверь.

И я почти уверена, что сейчас там окажется кто угодно, только не он.

Но, конечно же, он.

Глеб сидит внутри, просматривая что-то в планшете. На нем темное пальто, волосы слегка влажные после душа, лицо сосредоточенное.

Он поднимает глаза.

— Садись.

Я ненавижу, как спокойно он это говорит.

Как будто не писал мне ночью то сообщение.

Как будто не влез ко мне в голову и не остался там.

Я сажусь молча.

Дверь захлопывается.

Машина трогается.

Первые пять минут мы едем в тишине. Только шуршание шин по асфальту и тихое гудение системы климат-контроля.

Я смотрю в окно.

Он — в планшет.

Будто мы чужие.

Будто между нами и правда ничего не происходит.

— Ты собираешься весь день изображать молчаливое сопротивление? — спрашивает он вдруг, не отрываясь от экрана.

— Я просто берегу силы на рабочий энтузиазм.

— Сомнительная стратегия.

— А вы, я смотрю, прекрасно спали.

Он наконец переводит взгляд на меня.

— Плохо.

Я не знаю, что ответить.

Потому что в его голосе нет игры. Он правда звучит уставшим.

— Почему? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю остановиться.

Глеб чуть усмехается.

— Сама догадаешься или подсказать?

Щеки тут же вспыхивают.

Я отворачиваюсь обратно к окну.

Вот и все. Вот и не было никакой «усталости». Был он. Все тот же.

— Самовлюбленный, — бормочу себе под нос.

— Услышал.

— Очень жаль.

— Мне — нет.

Машина выезжает из центра, и через полчаса стеклянные фасады сменяются серыми каркасами строящихся зданий. Кран, бетон, арматура, строительная техника. Все огромное, холодное, гулкое.

Мы подъезжаем к объекту, который больше похож на отдельный город.

Глеб выходит первым. Я следом.

Ветер тут же хлещет по лицу, запах сырого бетона и пыли въедается в воздух.

Навстречу к нам уже идет мужчина лет пятидесяти в каске и яркой жилетке.

— Глеб Ильич.

— Утро доброе, — кивает тот. — Как обстановка?

И все.

Я перестаю для него существовать.

Он идет вперед, задает точные вопросы, слушает ответы, замечает детали, которые я бы не увидела даже под лупой. Где просели сроки, где неправильно легли коммуникации, где подрядчик попытался схалтурить.

И вот тут меня накрывает совершенно новым ощущением.

Я завороженно смотрю на него.

Не как женщина — на мужчину.

А как человек — на силу.

На ту редкую, опасную силу, которая не нуждается в крике. Ему не надо повышать голос, чтобы его слушались. Не надо стучать кулаком по столу. Он просто произносит: «переделать», и вокруг все мгновенно начинает двигаться.

Он не играет в власть.

Он и есть власть.

И это почему-то пугает сильнее, чем если бы он был просто жестким.

Через час у меня уже леденеют пальцы, ветер залезает под одежду, а кроссовки покрываются тонким слоем серой пыли.

Глеб замечает это первым.

— Замерзла?

— Нет.

— Врешь.

— Немного.

Он снимает с себя пальто и, не спрашивая, накидывает мне на плечи.

Я замираю.

Ткань тяжелая, теплая. Пахнет им.

Слишком им.

— Не надо, — говорю я тихо. — Вы сами…

— Помолчи.

И идет дальше.

Я стою секунду на месте, в его пальто, с его запахом вокруг себя, и чувствую, как внутри все становится еще хуже.

Потому что вот именно из таких мелочей и рождаются катастрофы.

Не из поцелуев.

Не из громких слов.

Из теплого пальто на плечах, когда у тебя замерзли руки.

---

Глава 10

Глава 10

Глава 10

К полудню я уже не чувствую ног.

Мы обошли, кажется, половину объекта. Поднимались по временным лестницам, обходили какие-то металлические конструкции, смотрели на планировки будущих этажей, слушали бесконечные доклады.

И чем дольше я шла рядом с ним, тем яснее понимала: это не игра в большого человека.

Это его мир.

Он в нем точен, жесток, собран. Здесь никто не спорит ради спора. Никто не цепляется к словам. Все смотрят на него и заранее ищут, где ошиблись.

А я иду рядом в его пальто и чувствую себя случайностью.

Мы выходим на верхнюю площадку недостроенного корпуса.

Отсюда видно реку, мост, кварталы, которые только начинают застраиваться. Ветер бьет в лицо так сильно, что приходится зажмуриться.

— Красиво, — говорю я, подходя к краю чуть ближе.

— Опасно.

Его голос раздается совсем рядом.

Я оборачиваюсь.

Слишком близко.

Глеб стоит буквально в шаге от меня, и в этот момент сильный порыв ветра швыряет в лицо прядь волос. Я машинально тянусь убрать ее, но он успевает первым.

Пальцы касаются моей щеки.

Просто чтобы отвести волосы назад.

Но это прикосновение будто прожигает меня насквозь.

Я замираю.

Он тоже.

Мир на секунду сужается до его руки у моего лица, до того, как бешено начинает стучать сердце, до ветра, который уже не кажется холодным.

— Не делайте так, — шепчу я.

— Как?

— Будто это что-то обычное.

Его взгляд становится темнее.

— Для меня нет ничего обычного в том, как я хочу тебя касаться, Мирослава.

Я резко втягиваю воздух.

Нет.

Нет. Только не здесь. Только не сейчас.

— Вы опять.

— Что — опять?

— Говорите так, будто ничего не происходит.

— А что, по-твоему, происходит?

Я делаю шаг назад.

И сразу чувствую, как под подошвой скользит бетонная крошка.

Секунда.

Одна-единственная.

Я теряю опору.

Все происходит мгновенно.

Рывок.

Сильная хватка на талии.

Меня резко дергает назад, прямо в него, и я врезаюсь спиной в его грудь так сильно, что воздух вылетает из легких.

Снизу — пустота. Несколько этажей сырого каркаса и арматуры.

Если бы он не успел…

Меня трясет.

Реально трясет.

Глеб разворачивает меня к себе резче, чем нужно.

— Ты вообще понимаешь, что только что чуть не полетела вниз?!

Его голос уже не тихий.

Не спокойный.

В нем настоящая ярость. И что-то еще. Страх?

— Я…

— Я что?!

Он сжимает мои плечи так, что становится больно.

— Здесь не место для твоего упрямства! Не место для красивых отходов назад! Хочешь спорить — спорь внизу. А здесь смотри, куда ставишь ноги!

Я смотрю на него, совершенно оглушенная не криком.

Тем, как он испугался.

Это видно слишком отчетливо.

В глазах. В дыхании. В пальцах, которые