Настоящий американец 6 - Аристарх Риддер

Через полторы недели я должен быть в Париже.

— Мистер Анастазио, — сказал я. — Делайте своё дело. Мы готовы сотрудничать, и моя дверь для вас всегда открыта.

Он посмотрел на меня внимательно. Секунды две.

— Это правильные слова, мистер Уилсон, — сказал Энтони Анастазио и снова протянул мне руку.

Руку я пожал во второй раз.

А через минуту у трапа стало людно.

Их было четверо: трое с блокнотами и один с камерой, уже расчехлённой. Шли они быстро, вдоль пакгауза, тем же путём, каким четверть часа назад шли мы, и никто их не останавливал и не спрашивал, куда они идут.

Я стоял и смотрел, как они приближаются.

Пирс принадлежал New York Dock Company. Ворота запирались, при воротах сидел вахтёр с лицензией портовой комиссии и с журналом, и репортёра на закрытый причал, где сегодня погибли двое, этот вахтёр не пустил бы ни при каких обстоятельствах — ни за деньги, ни по полицейской карточке, ни под угрозой увольнения. Пять минут назад за воротами не было никого.

«Начальник — это тот, кто платит, мистер Уилсон. А я не плачу никому», — вот что он сказал мне десять минут назад.

Ну да, ну да.

Не знаю, надеюсь что пока, что именно задумал этот профсоюзный хрен, но в любом случае его схему надо ломать. Он же точно вызвал репортёров для того, чтобы самому с ними общаться. Его версия событий планируется первой.

Но хрен вам по всей морде, мистер Анастазио. Что такое пиар, я знаю не хуже, а лучше тебя.

Так что надо бить первым.

Он даже не смотрел в мою сторону. Стоял вполоборота и ждал, пока к нему подойдут.

Я пошёл им навстречу.

— Джентльмены. Фрэнк Уилсон. Я сделаю заявление, и вы напишете его слово в слово.

Камера щёлкнула. Блокноты открылись.

— Сегодня утром на этом судне погибли два человека. Майкл Донахью, двадцать два года на этом берегу, четверо детей, старшей пятнадцать, младшему семь. И Сальваторе Риццо, двадцать шесть лет, женат с февраля.

Я говорил медленно, чтобы успевали записывать.

— Мистер Мэтьюз. Какие компенсации положены семьям погибших?

Перри шагнул вперёд, и папку он открывать не стал.

— Согласно закону о компенсациях работникам портов и гаваней от тысяча девятьсот двадцать седьмого года, вдова погибшего получает пособие в размере части его недельного заработка, — сказал он тем самым голосом, каким говорил в суде. — В настоящих обстоятельствах это порядка двадцати пяти долларов в неделю. Выплаты производятся работодателем, то есть стивидорной компанией, без установления чьей-либо вины.

— Двадцать пять долларов в неделю, — повторил я. — Двадцать пять долларов в неделю женщине, которая сегодня утром осталась без мужа. Двадцать пять долларов в неделю на четверых детей, которые больше никогда не увидят отца. И столько же — женщине, которая ждёт ребёнка и родит его вдовой.

Я сделал паузу и дал им записать.

— Это по закону. Закон свою работу сделал. Теперь моя очередь.

За спиной у меня стояли полторы сотни человек, и ни один из них не издавал ни звука.

— Я учреждаю фонд помощи пострадавшим на этом берегу и семьям погибших. Фонд будет выплачивать вдвое против того, что причитается по закону, и выплачивать столько, сколько положено, до последнего дня. Шестеро раненых — лечение целиком за мой счёт, любая больница, любой врач, сколько потребуется. И это не разовая выплата, джентльмены. Фонд остаётся здесь и после того, как я уеду.

— И чтобы между нами не было недопонимания, господа. Я не судовладелец. Я не работодатель погибших. Я один из сотен, если не тысяч, простых американских бизнесменов, которые ведут своё дело. Я владелец груза, не больше и не меньше. По закону я не отвечаю за случившееся ничем.

Я посмотрел в камеру.

— Это моя страна. Наша с вами Америка, и мы её вместе строим — я, вы и вот эти люди у меня за спиной. Человек погиб, разгружая мой груз. Мне неинтересно, что написано в бумагах о том, кто кому кем приходится.

Я повернулся туда, где стояли докеры.

— Миссис Донахью, миссис Риццо. Я скорблю вместе с вами.

— И последнее. С мистером Анастазио мы уже договорились о сотрудничестве. Полтораста человек могут подтвердить мои слова о том, что моя дверь для него всегда открыта.

Камера щёлкнула ещё раз.

Глава 3

Привычно, даже не заглушив двигатель, я вылез из машины у ступенек Монтегю-Корта.

— Доброе утро, мистер Уилсон, — сказал парковщик и сел за руль моей «Джульетты».

Перри выбрался со своей стороны, придержал папку под мышкой и молча пошёл за мной. Ехать от пирса тут всего ничего, так что эти несколько минут были наполнены молчанием. Говорить о делах на ходу ни я, ни мой адвокат не любили, а любой разговор, начавшийся в машине, неизбежно продолжился бы на ногах. Так что проще помолчать.

— Доброе утро, мистер Уилсон. Вы сегодня поздно.

Швейцар придержал дверь и посмотрел на меня совершенно спокойно.

Одиннадцать часов, ну да, верно. Если я в городе, то появляюсь в офисе значительно раньше. Не первым, конечно, но одним из.

Вестибюль Монтегю-Корта в это время суток пустой и гулкий. Утренняя толпа схлынула к девяти, обеденная соберётся к половине первого, а сейчас по мрамору идут двое-трое, и каждый шаг слышно от дверей до лифтов. Слева, за стеклянной перегородкой, закусочная «Чок Фулл о’Натс»: шляпы на крючках, спины, кто-то читает газету, положив её на сахарницу. Никто не обернулся, ни к чему.

И надо всё-таки дожать Рэя со сменой концепции. Не дело, что совладелец самой быстрорастущей сети в стране обедает не в своём заведении.

Хотя нет. Рэй продаёт пятнадцатицентовый гамбургер человеку за рулём: подъехал, забрал, уехал, дети на заднем сиденье, воскресенье. А здесь ни машины, ни детей, ни воскресенья. Здесь клерк, у которого сорок минут и который хочет сесть. Совсем другое дело, и делать его надо классом выше.

Ладно. Подумаю.

У табачного киоска я остановился.

— Вам как обычно, мистер Уилсон?

Я кивнул. Продавец уже выкладывал мой «Лаки Страйк» на прилавок.

— А мой старик говорит, — сказал продавец, отсчитывая сдачу, — что с начала года ваши сигареты, мистер Уилсон, стали как раньше.

— Надеюсь, это хорошо? — Я вопросительно поднял бровь, забрал сдачу и убрал сигареты во внутренний карман.

— Великолепно! — Он даже руками развёл. — Вы бы знали моего старика, мистер Уилсон. У него всё, что после Рузвельта, — дерьмо дерьмом. Всё подряд.

— И даже титул «Доджерс» в прошлом октябре? Он с такими взглядами на жизнь не боится ходить по улицам?

Он открыл рот и закрыл. Потом засмеялся.

— Ха! Ну, мистер Уилсон!.. Вечером спрошу. Обязательно спрошу, спасибо вам.