Моцарт - Марша Дэвенпорт

в декабре, Вена принимала Иоганна Петера Саломона, лондонского импресарио, который сделал заманчивые предложения Вольфгангу и Гайдну поехать в Лондон и написать музыку для его концертных программ. Гайдн, покровитель которого к тому времени уже умер, согласился тотчас же. Вольфганг отказался. Снова он отверг соломинку, которую ему протянули в качестве помощи, когда он явно завяз в долгах и несчастьях. Почему? Едва ли он сам знал. Он уже почти поверил, что жизнь его кончена, – он отправил в письме Констанции фразу: «Тысячу поцелуев, и я говорю с тобой в мыслях: “Смерть и отчаяние – его награда”». Могло ли столь глубокое убеждение развеяться одной поездкой в Лондон? Нет, не могло: было слишком поздно. Вольфганг провел вместе с Гайдном последний день перед отъездом. Они играли сонаты, беседовали долго и доверительно. Когда настало время расставания, Вольфганг разразился слезами и сказал:

– Это наше последнее «прости» в этом мире.

Отъезд Лоренцо расстроил его еще сильнее. Да Понте счел обстановку при дворе Леопольда II невыносимой и после одной из обычных шумных сцен с требованием отставки действительно был уволен, после чего навсегда покинул Вену. Он тоже позарился на Лондон, хотя и отправился туда позже кружным маршрутом, сделав по пути остановку, чтобы жениться. Вольфганга он упрашивал поехать вместе с ним.

– Нет, Лоренцо, – ответил ему Вольфганг. – Теперь это не имеет никакого смысла. Мне слишком поздно ехать куда бы то ни было.

– Чепуха, чепуха! – бурчал в ответ Лоренцо. – Поехали со мной – и мы напишем еще несколько опер. Покажем британцам, на что мы способны!

Вольфганг печально улыбался.

– Я тебя люблю, Лоренцо. У меня никогда не было такого друга, как ты. Но что я поделаю? Видишь – у меня руки заняты. Я пишу большую оперу и должен остаться, чтобы ее закончить.

– Да закончи ее разом, – горячился Лоренцо. – Или не заканчивай вовсе! Мы с тобой напишем лучше.

Вольфганг засмеялся. Потом тихо сказал:

– Нет, дорогой друг. Теперь у меня в мыслях только эта немецкая опера – «Волшебная флейта». Я думаю только о ней. А после… после…

– Что после? – и без того длинное лицо Лоренцо вытянулось.

– А после – мысли о смерти, – сказал Вольфганг приглушенным голосом, склонив голову.

Они попрощались, нежно обняв друг друга, и оба рыдали. Лоренцо уехал. С ним ушли веселье, восторг и всё самое приятное, что когда-либо испытывал Вольфганг.

Молодой человек по имени Франц Ксавер Зюсмайер[62] пришел к Вольфгангу в начале года и стал просить позаниматься с ним композицией. Такого ученика у Вольфганга еще не было, и он принял Зюсмайера на обучение с большой радостью – он так часто чувствовал себя ослабевшим и усталым, не способным выполнять свою обычную рутинную работу. Он мог учить юношу, позволяя ему делать ее вместо него. В этом он преуспел настолько, что собственные сочинения Зюсмайера отличались моцартовской техникой, но не без обаяния моцартовского гения. Ученик проводил все свое свободное время, выполняя поручения и оказывая мелкие услуги Констанции, находившейся в Бадене: одна короткая поездка в дилижансе – и он там! Вольфганг гораздо охотнее и чаще ездил бы сам, если бы Шиканедер не донимал его постоянно напоминаниями об опере.

«Ты не представляешь, чего бы я ни отдал, чтобы только быть с тобой в Бадене, а не торчать здесь. Я так скучал, что сочинил сегодня еще одну арию для оперы! Проснулся в пять утра…

… Пусть Карл хорошо себя ведет. Поцелуй его от меня.

Принимай электуарий, если отсутствует стул, только так и не иначе!

Будь осторожна по утрам и вечерам, особенно если прохладно».

Восемнадцатого июня Вольфганг выехал из Вены и, находясь в Бадене, написал короткую пьесу для своего друга Штолля, регента местного церковного хора. Это мотет Ave Verum Corpus для четырех голосов, безусловно, красивый, но еще более интересный в свете последовавших событий. Нетрудно заметить, как изменилось состояние души Вольфганга. До Констанции дошли слухи о тех, с кем он водит компанию, и чем они занимаются, причем если даже она не слышала этих подробностей от других, Вольфганг вполне возможно сам рассказал ей о мадам Герль. Он всегда ей доверял, не сомневаясь, что она понимает подобные вещи. Но они не делали ее счастливой, и в письмах она сетовала.

«Где сплю? – вопрошал он. – Дома, конечно. Спал я очень хорошо, и одни только мыши составляли мне честную компанию. Я постоянно вел с ними беседы… Я отвечу Зюсмайеру на словах. Предпочту не тратить на него почтовую бумагу.

PS. Было бы очень хорошо, если бы ты давала Карлу немного ревеня».

Прошло несколько дней, и Вольфганг был готов оркестровать первый акт оперы, но он не нашел его. Незадача! Зюсмайер захватил с собой ноты в Баден. Он просит «собрать их и отправить утром с первой же каретой, чтобы я мог получить их уже к полудню. Сейчас наведалась пара англичан, не желающих покидать Вену, не познакомившись со мной. Но, конечно, настоящей истиной было то, что они хотели знать Зюсмайера, и пришли ко мне, чтобы спросить, где он живет, прослышав о том, что я имею счастье быть коротко с ним знакомым! Я сказал, что им надо пойти в “Венгерскую корону” и ждать, до тех пор пока он не вернется из Бадена. Снай[63]! Они желают его нанять в качестве шлифовальщика светильников!»

Уже был близок срок Констанции родить, и Вольфганг волновался необычайно. Жене хотелось больше денег – ей в самом деле не хватало на постоянные расходы. Ему пришлось вновь, впервые за несколько месяцев, письменно обращаться к Пухбергу. Но на этот раз он сообщает своему кредитору, что это «дело нескольких дней» и тот получит две тысячи флоринов от имени Моцарта. Какие надежды он питал! Пухберг выслал очередную сумму, и Вольфганг передал эти деньги Констанции. «Не предавайся меланхолии, прошу тебя! …надеюсь заключить тебя в свои объятья в субботу, а может быть, и раньше. Как только мое дело здесь будет завершено, я буду с тобой, ибо я намерен долго отдыхать в твоих объятьях. Мне это будет необходимо, при всех моих душевных беспокойствах и огорчениях… А что там поделывает мой второй болван – Зюсмайер? Когда вчера я зашел в “Корону”, то обнаружил там лежащего английского лорда, совершенно измученного – он все еще ждал! Сная!»

Констанция, у которой теперь было не слишком много прав так поступать, все больше огорчалась по поводу проделок Вольфганга в Вене, иронично протестуя – в письмах. Он пытался притвориться, что не знает, о чем