Моцарт - Марша Дэвенпорт

засмеялись. Думаю, моя шутка многим показала, что он даже не играет на инструменте сам. Ты не представляешь, как чудесно звучит музыка из ложи рядом с оркестром – гораздо лучше, чем с галереи. Когда приедешь, обязательно послушаешь.

…Утро воскресенья, в семь часов. Я спал очень хорошо, и надеюсь, ты тоже. С большим удовольствием вкусил полкаплуна, которого мне принес Друг Примус. В десять часов я иду на богослужение в часовню пиаристов, после чего я должен переговорить с управляющим… В следующее воскресенье я точно должен приехать к тебе. Мы сможем вместе пойти в казино, а домой поедем в понедельник.

Постскриптум. Поцелуй за меня Зофи. Зюсмая подергать как следует за нос, и тысяча комплиментов Штоллю. Адье! Бьют часы. Прощай! И до встречи!

N.B. Думаю, ты отправила две пары желтых зимних бриджей в стирку, так как мы с Йозефом напрасно их искали. Адье!»

Если Вольфганг не поставил Констанцию в известность относительно своего состояния, это сделали другие. Его время от времени видел Хофер, и он сообщил Констанции, что Вольфганг болен, несчастен и одинок. Поэтому она вернулась домой в конце октября. Радость Вольфганга была неописуемой. Она была в ужасе при виде этого белого личика, которое осунулось так, что отчетливо видны были крупные кости черепа – особенно выделялись глазницы и длинный нос. Но еще больше ее расстроило, как он говорил. О чем он только думал, постоянно возвращаясь к теме смерти и умирания! И эти неудержимые всплески отчаяния и слез! Погода все еще была прекрасной, и Констанция наняла карету, чтобы прокатиться с ним в Пратер, где сладостен был чистый осенний воздух и веяло свежестью с Дуная. Они вышли из кареты и сели на траву. Вольфганг припомнил другой день, проведенный в Пратере, давным-давно. Тогда была весна, он делал букетики из примул и прятал их у нее на груди, а потом целовал, и они долго лежали, обнявшись, и шептали друг другу на ухо милые маленькие секреты. Он не забывал тот день – какой она была милой, какой нежной! Это было незадолго до того, как родился их первый ребенок … тот, который умер.

Внезапно Вольфганг зарыдал. Рыдания усилились, он уткнулся лицом в сложенные на груди руки. Констанция в тревоге обернулась к нему.

– Вольфи, любимый, что с тобой?

– Ничего, ничего, – бормотал он. – Просто я так устал и расстроен!

Он поднял мокрое от слез лицо и посмотрел на нее. В этих глазах было что-то такое, чего она не могла вынести. Ей хотелось отвернуться. Но Вольфганг смотрел прямо ей в лицо. И она не смогла пошевелиться.

– Вольфганг, – медленно произнесла она, – о чем ты думаешь?

Его взгляд смягчился, и он взял ее за руку.

– Дорогая моя Штанци-Марини, – сказал он нежно, – я думаю о смерти.

Констанция содрогнулась.

– Я все время думаю теперь о смерти, понимаешь? Вот почему я обязан закончить мой «Реквием».

Он прижался щекой к ее руке и заглянул ей в глаза.

– Я пишу его для себя, дорогая. Разве ты не поняла?

Констанция страшно испугалась. Вольфганг был так спокоен! Он говорил так, будто все уже случилось. Она обвила его руками и изо всех сил прижала к себе.

– Нет, Вольфи, нет! – задыхаясь, твердила она. – Не говори таких ужасных вещей… пожалуйста…

– Это совсем не ужасные вещи, дорогая. Это прекрасные вещи. Смерть прекрасна. Я не говорил тебе, что это истинная цель жизни?

Она вновь затрясла головой.

– Нет, Вольфи! Пожалуйста!

– Не огорчайся, дорогая, – возразил он. – Это прекрасно, Почти… Но есть и другие… вещи.

Тон его изменился. Она быстро взглянула на мужа. Его осунувшееся лицо внезапно прорезали резкие жесткие линии. Он неотрывно смотрел в пространство. Констанция несмело коснулась его руки. Он повернулся к ней. Его глаза стали другими. Они стали больше, и она, когда он взглянул на нее, отшатнулась назад. Она увидела что-то страшное.

– Констанция, – сказал он низким сдавленным голосом, – у меня на уме что-то такое… Я знал об этом еще давно.

Ее подбородок дрожал, но она продолжала смотреть на мужа, не отрываясь. Он наклонился к ней:

– Меня отравили.

– Не может быть! Нет, нет! – тихо стонала она.

– Отравили, – произнес Вольфганг твердо. И вновь глаза его наполнились слезами.

– Меня, несомненно, отравили, – уверенно повторил он. – Я не могу избавиться от этой мысли.

Констанция пыталась что-то сказать. Она открывала рот, шевелила губами. Но она не смогла выговорить:

– Кто?

Вольфганг понял.

– Не важно, – сказал он, покачивая головой. – Я все равно не скажу.

Странный блеск вернулся в его затуманенные глаза.

Конечно, то было досадное заблуждение. Ни одна человеческая рука не давала ему яду. Он сам в часы отчаяния сплел эту мысль в своем раздраженном мозгу. Он втайне думал, что это Сальери. Бедный итальянец был в ужасе, когда эта омерзительная история дошла до него. Она преследовала его до конца дней, так что даже на смертном одре этот измученный старец посмотрел в глаза друга и жалобно сказал:

– Я не травил Моцарта.

А пока Вольфганг был жив, Сальери сделал все возможное, чтобы выразить свое неподдельное, искреннее, хотя и запоздалое восхищение. Так было нужно – кругом были те, для кого эти слухи не были беспочвенными.

Первая страница рукописи Реквиема

Констанция наконец поняла, что Вольфганг страдает чем-то более тяжким, чем обычное недомогание. Она послала за доктором Клоссетом из больницы общего профиля, который осмотрел больного и согласился с Констанцией (а это была ее идея), что партитуру «Реквиема» (К. 626) необходимо изъять. Вольфганг уступил. Он был утомлен и ослаблен, для сочинительства сил почти не оставалось, для всего остального – и того меньше. Братья-масоны тем временем готовились к празднику, и он вместе с Шиканедером сочинил по этому случаю кантату, которую исполнили в середине ноября, – она была принята с восторгом. Он вернулся домой впервые в приподнятом настроении, каким Констанция не видела его уже несколько недель. Он был весел, даже игрив. И стал требовать, чтобы ему вернули партитуру «Реквиема». Констанция никогда не заглядывала в самую глубинную суть вещей. Ей подумалось, что Вольфгангу намного лучше! И она вернула ему неоконченную партитуру.

Рукописи, конечно же, суждено было остаться неоконченной. Но Вольфганг не мог даже допустить такую возможность. Подготовленный к смерти и уверенный, что она уже близка, он работал над своей погребальной песней в немыслимой гонке за самой высокой ставкой – крошечной полоской жизни, когда отпущенное время уже истекает. Он проиграл. Но его молодой ученик Зюсмайер приложил все усилия,