Письмена Бога - Хорхе Луис Борхес

Три кадия, а также три желанья,

Среди которых есть и Ночь Ночей —

Те пряди вороненого отлива,

В чьих завитках три ночи встретил друг,

Три визиря и трое осужденных,

А надо всем — начало и конец

Обозначений Бога — Единица.

И третья из метафор — это сон,

Что снился агарянину и персу

Под скрытными порталами Востока

Или в саду, теперь истлевшем в прах,

И продолжает сниться всем живущим,

Пока не грянет их последний день.

Отрезок в парадоксе элеата,

Сон тоже разделяется на сны,

А те — еще раз и еще, сплетаясь,

Досужие, в досужий лабиринт.

Так в книге скрыта Книга Книг. Забывшись,

Царица вновь ведет перед царем

Рассказ о них. Запутавшись в сумбуре

Чудес вчерашних, кто они теперь —

Не знают сами и себе же снятся.

А в завершенье всех метафор — карта

Тех смутных сфер, что именуем «Время»,

Им измеряя череду теней

И обветшанье мраморных надгробий,

И смену поколений и родов, —

Все. Звук и отголосок. То, что видит

Двуликий Янус четырьмя глазами.

Миры из золота и серебра

И вековое бдение созвездий.

Арабы учат, что никто не в силах

Закончить Книгу Тысячи Ночей.

Те Ночи — сна не знающее Время.

Читай, читай, пока не умер день,

И жизнь твою расскажет Шахразада.

Чужак

В святилище дремлет меч.

Я, один из священников храма, его никогда не видел.

Другие общины почитают бронзовые зеркала или камни.

Думаю, в давние годы их выбирали за редкость.

Говорю совершенно открыто: синтоизм — самый свободный из культов.

Самый свободный и самый древний.

У нас есть старинные письмена, которых уже не видно.

Исповедовать синтоизм могут даже олени и росы.

Он учит трудиться как должно, но не предписывает морали.

Не утверждает, что каждый ткет себе свою карму.

Не устрашает мукой и не подкупает наградой.

Его приверженцы вправе идти за Буддой или за Иисусом.

Он почитает Императора и умерших.

Верит, что человек после смерти становится богом и охраняет близких.

Верит, что дерево после смерти становится богом и охраняет деревья.

Верит, что соль, вода и музыка очищают.

Верит, что божества неисчислимы.

Утром нас посетил старый поэт, слепой перуанец.

Сидя на галерее, мы делили с ним ветер из сада, запах сырой земли и песнь пернатых божеств.

Через переводчика я толковал ему нашу веру.

Не берусь судить, что он понял.

Западные лица — как маски, по ним ничего не заметишь.

Он обещал, вернувшись в Перу, вспомнить нашу беседу в стихах.

Выполнил ли, не знаю.

Не знаю, сойдемся ли снова.

Голем

Когда и впрямь (как знаем из «Кратила»)

Прообраз вещи — наименованье,

То роза спит уже в её названьи,

Как в слове «Нил» струятся воды Нила.

Но имя есть, чьим гласным и согласным

Доверено быть тайнописью Бога,

И мощь Его покоится глубоко

В том начертанье — точном и ужасном.

Адам и звезды знали в кущах рая

То имя, что налетом ржави

Грех (по учению Каббалы), из яви

И памяти людей его стирая.

Но мир живёт уловками людскими

С их простодушьем. И народ Завета,

Как знаем, даже заключенный в гетто,

Отыскивал развеянное имя.

И не о мучимых слепой гордыней

Прокрасться тенью в смутные анналы —

История вовек не забывала

О Старой Праге и её раввине.

Желая знать скрываемое Богом,

Он занялся бессменным испытаньем

Букв и, приглядываясь к сочетаньям,

Сложил то Имя, бывшее Чертогом,

Ключами и Вратами — всем на свете,

Шепча его над куклой бессловестной,

Что сотворил, дабы открыть из бездны

Письмен, Просторов и Тысячелетий.

А созданный глядел на окруженье,

С трудом разъяв дремотные ресницы,

И не поняв, что под рукой теснится,

Неловко сделал первое движенье.

Но (как и всякий) он попался в сети

Слов, чтобы в них плутать всё безысходней:

«Потом» и «Прежде», «Завтра» и «Сегодня»

«Я», «Ты», «Налево», «Вправо», «Те» и «Эти»

(Создатель, повинуясь высшей власти,

Творенью своему дал имя «Голем»,

О чём правдиво повествует Шолем —

Смотри параграф надлежащей части.)

Учитель, наставляя истукана:

«Вот это бечева, а это — ноги», —

Пришёл к тому, что — поздно или рано —

Отродье оказалось в синагоге.

Ошибся ль мастер в написаньи Слова,

Иль было так начертано от века,

Но силою наказа неземного

Остался нем питомец человека.

Двойник не человека, а собаки,

И не собаки, а безгласой вещи,

Он обращал свой взгляд нечеловечий

К учителю в священном полумраке.

И так был груб и дик обличьем Голем,

Что кот раввина юркнул в безопасный

Укром. (О том коте не пишет Шолем,

Но я его сквозь годы вижу ясно.)

К Отцу вздымая руки исступлённо,

Отцовской веры набожною тенью

Он клал в тупом, потешном восхищенье

Нижайшие восточные поклоны.

Творец с испугом и любовью разом

Смотрел. И проносилось у раввина:

«Как я сумел зачать такого сына,

Беспомощности обрекая разум?

Зачем к цепи, не знавшей о пределе,

Прибавил символ? Для чего беспечность

Дала мотку, чью нить расправит вечность,

Неведомые поводы и цели?»

В неверном свете храмины пустынной

Глядел на сына он в тоске глубокой...

О, если б нам проникнуть в чувства Бога,

Смотревшего на своего раввина!

Израиль

Он, бывший заключенным и изгоем,