Мистер Буги, или Хэлло, дорогая - Саша Хеллмейстер

Но многие семьи в Нью-Джерси, в десятках разных маленьких городов, знали, что Хэллоуин лучше праздновать не с размахом, а так – по-свойски провести его в кругу семьи и не искушать судьбу. Вот уже шестнадцатый год ни один канун Дня Всех Святых не проходил без страшных вестей с разных концов штата, и отовсюду твердили одно: Мистер Буги продолжает убивать.

А что полиция? Ни у них, ни у ФБР не было никаких зацепок, вдобавок в округе наверняка шастали хищники пострашнее: так они думали.

На Хэллоуин жертв убивали самыми разными способами; единственное, что объединяло все случаи, – маньяк орудовал в их домах и не щадил никого. Был только единственный за все годы раз, когда в страшном кровавом месиве выжил ребенок. Впрочем, маньяк выбирал компании от восемнадцати лет и старше, и один грамотный профайлер, приглашенный здешним полицейским управлением из Лос-Анджелеса, – мистер Олшейкер, за его плечами было расследование громких преступлений Калифорнийского Палача, которого прозвали в свое время также Мертвой Головой, – заявил, что убийца, очевидно, считает себя мессией, карающим тех, кто, на его взгляд, несет определенный греховный вес в своих поступках и деяниях. Манера убийств была своеобразной и отличалась изобретательностью, но хитроумные способы заканчивались там, где начинались следы применения самой грубой силы, какую можно вообразить.

Было очевидно, что маньяк входил в раж и зверел. Он был физически очень силен. Олшейкер составил его примерный психологический портрет: молодой, вероятнее всего, до тридцати лет. С глубокой сексуальной неудовлетворенностью. Пережил, вероятнее всего, тяжкое семейное насилие. Не социальный. Коэффициент интеллекта – средний. Плохо идет на контакт с людьми. Испытывает острые приступы гнева и параноидального психоза. Мистер Олшейкер еще не понимал, как сильно заблуждался: они имели дело с волком в овечьей шкуре, а искали бешеную собаку. У многих убитых были свернуты шеи. Его жертвами на Хэллоуин становились крупные, шумные компании или неблагополучные семьи. Мало кто из их родственников поднимал много шума. Собрать воедино все ниточки между полицейскими ведомствами было дьявольски сложно. Олшейкер признавал, что работал не дилетант.

Мистер Буги, очевидно, был простоват, если сравнивать его убийства с убийствами Мертвой Головы или головореза из Города Ангелов, Барона Субботы, который терроризировал Калифорнию в начале девяностых. Но Мистер Буги действительно знал, куда бить: между собой копы из Нью-Джерси прозвали его Чистильщиком. Они не всегда связывали отдельные случаи пропажи людей с его деятельностью, полагая, что он выходит на охоту только единожды в году. Они не знали, что все прочее время он заметал следы так тщательно, чтобы его просто не искали.

Бугименом же его прозвали с легкой руки репортеров. Они прицепились к Сесиль Уитакер, единственной выжившей в страшной резне в городе Ютака, и выпытали приметы маньяка, вломившегося в дом: высокий, огромный, со сверкающими белыми глазами. Очень страшный. Конечно, это нельзя было считать даже условным портретом, но немного художественной обработки и острого пера – и все ужасались жестокости ужасающего Мистера Буги, которого до сих пор не поймала полиция.

Год от года информация о нем то всплывала в газетах и Сети, то терялась. Она утратила свою пикантность, потому что Мистер Буги и сам не стремился привлечь к себе чужое внимание. Спустя пару-тройку лет интервью выжившей Сесиль потерялось в череде других событий. Мистер Буги убивал, но не ради того, чтобы снискать славу и быть изловленным, как это делали некоторые другие маньяки. Громкое имя и свирепая репутация не вскружили ему голову. Он действовал тихо и осторожно, не оставлял улик, не появлялся в поле зрения копов раньше, чем на Хэллоуин, менял территорию и никогда не орудовал в одних и тех же городах несколько лет кряду. Поймать его при таких условиях было почти невозможно. Люди в Смирне еще не встречались с ним, и никто не знал, что он придет в этом году.

Никто, кроме Конни Мун и Гвенет Оуэн. * * *

Рано утром на Хэллоуин она проснулась у себя в комнате удивительно спокойной. Оливия спала на другой половинке кровати, закутавшись в одеяло. После того как уехал Ричи, не сказав ей ни слова, отрубил сотовую связь и не отвечал на сообщения, Ливи ощущала себя не в своей тарелке. Она знала, что Рич гулял от нее, но все равно тяжело переживала расставание.

Она действительно любила его, и тут нельзя было ничего поделать.

Конни подумала, уж не приложил ли Хэл руку к пропаже Ричи, и тут же поморщилась. Ну бред какой. Быть может, Рич уже оттягивается на другой вечеринке, или вернулся в кампус, или поехал к подружке, с которой изменял Оливии. Не во всех горестях этого мира виноват Хэл. С такой матерью Хэл мог быть совсем ни в чем не виноват.

Конни тихо встала, обулась в домашние туфли, завязала легкий бежевый халат поверх пижамы в тон и спустилась в гостиную. За ночь чувство гнева притупилось. Конни много переживала и много плакала и думала, что утром ей должно стать легче, – но не стало.

На диване спал Чед. На подушках, сваленных на пол, – Карл. Рядом с ними стояло несколько пустых пивных бутылок, а на журнальном столике – две полных. На экране телевизора горела синяя заставка: парни наверняка играли в приставку до утра и забыли вырубить ее. Конни снова окинула взглядом гостиную, варварски украшенную к празднику, и, устало потерев рукой лоб, прошла в кухню за таблеткой. Голова раскалывалась от боли.

Всю ночь Конни проплакала, уткнувшись лицом в подушку и сжавшись в клубок под одеялом. В груди ее будто пробили дыру, и боль из сердца распространялась по телу долгими, ноющими судорогами. Ломило руки и ноги, как при температуре. Гудела голова. Все, чего хотела бы Конни, – чтобы он был рядом, лег сзади и обнял ее. Он мог бы ничего не говорить и не объясняться. Он мог бы не просить прощения за то, что сотворил. Он был ей по-странному близок, он ее понимал. Да, он был красив, да, он очевидно понравился ей с первого взгляда, но она видела в нем кого-то удивительно близкого, почти что саму себя. За красотой этой крылось много неуверенности и боли. За внешней несокрушимостью – много потерь и ран, а еще одиночество. Его могли оклеветать. Все эти истории с пропавшими девушками Гвенет вполне могла вычитать в газетах и запомнить. Конни не верила больше никому. Ей ли не