Война и общество - Синиша Малешевич

земледелие) имел внегородской характер, подразумевает, что стены городов-государств выполняли именно оборонительную функцию (Nissen, 1988). Другими словами, ранние городские поселения состояли в основном из сельского населения, которое нуждалось в защите от внешних нападений и периодических грабежей, совершаемых соседними городами-государствами. Следовательно, основное назначение ранних городов-государств, обнесенных стенами, было военным. Как справедливо утверждает Гат (Gat, 2006: 277), «Города-государства возникли там, где на ранних этапах политической эволюции не произошло крупномасштабного территориального объединения… Пространство было поделено между небольшими антагонистическими политическими единицами, что означало существование как высокого уровня угрозы со стороны близких соседей, так и возможности для крестьян находить убежище, живя в городе и работая за его пределами». Следовательно, «города-государства являлись продуктом войны».

Контрпример раннего Египта, необычное географическое положение и (связанное с рекой Нил) сельскохозяйственное изобилие которого способствовали более быстрому переходу к относительно единой центральной власти, ясно показывает, что там, где уровень внешней угрозы был низок, имелось меньше городов и стен, а крестьяне в большинстве своем проживали в сельской местности (O’Connor, 1993). Поэтому, несмотря на утверждения Манна (Mann, 1986), имеются убедительные доказательства того, что насилие на начальном этапе развития играло столь же важную роль, что и в дальнейшем. Несовершенная трансформация от племен и вождеств к городам-государствам и в конечном счете к первобытным государствам была по большей части обусловленным насилием процессом, включавшим завоевания, набеги и грабежи более слабых соседей. Иными словами, социальное расслоение во многих случаях было навязано непосредственно извне (путем завоевания) или организовано изнутри посредством угрозы внешнего вторжения (то есть политическим рэкетом). Таким образом, насильственные истоки оседлой жизни подтверждают слова Гумпловича (Gumplowicz, 1899: 120) о том, что «при цивилизации люди не могут жить без служения другим». Как только монополизация оружия и военных ролей была завершена, оказались заложены и основы для последующей реализации жестких моделей стратификации.

Как показывает Ленски (Lenski, 1966), дальнейшее историческое развитие от «садоводческих обществ», характеризующихся дифференциацией сильных и слабых родственных групп, к аграрным обществам, в которых обычно доминирует воинская аристократия, свидетельствует о постепенном, неуклонном и резком росте социального неравенства между различными слоями населения. Во всех этих случаях можно наблюдать параллельное развитие принудительной социальной организации, сосредоточение средств насилия в руках военной касты и резкий рост социального расслоения. Такие аграрные общества, как Римская империя, средневековый Китай и европейский христианский мир XII века – каждое из которых было основано на развитой и жесткой социальной иерархии, – являются показательными примерами того, как монопольный контроль над вооружением способствовал предотвращению социальной мобильности и в конечном итоге формированию наследственных воинских слоев. Не случайно, что наиболее часто используемый для обозначения стратификации термин – «класс» – сам является продуктом военного контекста, поскольку в Древнем Риме слово «classis» применялось для обозначения военного статуса римских граждан (Turner, 1988: 31).

Как уже говорилось в главах 3 и 6, большую часть досовременной эпохи люди жили в мире, где меч правил плугом; то есть военная аристократия использовала свою монополию на организованное насилие, чтобы навязать глубоко иерархический социальный порядок и доминировать над широкими слоями крестьянства. Хотя лишь немногие социологи оспаривают мнение о том, что война и насилие играли важную роль в установлении и поддержании моделей социальной стратификации до наступления современности, большинство из них отрицают роль насилия в современных индустриальных социальных порядках. Например, даже Ленски (Lenski, 1966) интерпретирует индустриальные социальные порядки как построенные, по сути, на пацифистских принципах, при которых технологическое развитие и значительное увеличение экономических излишков уменьшили степень неравенства в богатстве и власти. Аналогичным образом Геллнер (Gellner, 1988b, 1997) противопоставляет два типа общества: аграрное, жестко иерархическое, апатичное и нищее, и индустриальное, представляющее собой динамичную, социально мобильную вселенную, поддерживаемую экономическим ростом и непрерывным научным развитием. Тем не менее подобные интерпретации упускают из виду простую истину: люди не могут спокойно мириться с несправедливым распределением богатства, власти и престижа. На самом деле острое социальное неравенство и жесткие формы группового исключения должны поддерживаться либо с помощью принудительного контроля, либо путем продуманного идеологического обоснования, а чаще всего требуется участие обоих этих процессов. Хотя роль идеологии будет обсуждаться позже, давайте рассмотрим немного подробнее насильственный характер социальной стратификации в современности. Как я покажу далее, стратификация, по аналогии с другими уже проанализированными социологическими явлениями, формировалась и продолжает формироваться под воздействием кумулятивной бюрократизации принуждения.

Прежде всего следует отметить, что система стратификации, которая сегодня преобладает в большинстве стран Европы и Северной Америки и лежит в основе почти всех неовеберианских и неомарксистских теорий стратификации, сама является продуктом двух мировых войн. Несмотря на колоссальный экономический рост, беспрецедентное промышленное развитие, гигантские структурные преобразования и научно-технические инновации, имевшие место на протяжении XVIII и XIX веков до начала Первой мировой войны, в том, что касается социальной стратификации, практически никаких серьезных изменений не произошло. Хотя правители были вынуждены предоставить некоторые гражданские права различным социальным слоям, наследие средневековых воинов оставалось прочно укоренившимся, и к началу XX века большинство европейских государств по-прежнему управлялось земельной аристократией. Например, даже в 1910 году девять из одиннадцати министров правительства Германии являлись дворянами; аристократия полностью доминировала в немецком парламенте (занимая все места в верхней палате и четверть – в нижней); в административном управлении (более 90 % высших должностей гражданской службы); на дипломатической службе (80 % должностей послов); и в армии (55 % высших армейских чинов) (Goldstein, 1983: 252). В Великобритании земельная аристократия доминировала во всех правительствах до 1905 года, а во Франции в конце XIX века более двух третей парламентариев в палате депутатов являлись выходцами из аристократических семей (Thomas, 1939; Cole и Campbell, 1989). Большая часть Восточной и Центральной Европы находилась под полным контролем аристократов, которые успешно монополизировали почти все важные посты в политической, экономической и военной сферах.

Наряду с тем, что европейские государства постепенно переходили на демократические принципы, к 1910 году в большинстве развитых стран избирательные права имели менее 30 % населения: от 14 % в Нидерландах, 18 % в Великобритании до 21 % в Австрии, 22 % в Германии и 29 % во Франции. К 1914 году Норвегия являлась единственной европейской страной, провозгласившей единые и равные избирательные права (Goldstein, 1983: 241). Даже в США, где «кабальное рабство» продолжалось до начала XIX века, во многих штатах существовал имущественный ценз на осуществление избирательного права; рабство лишало возможности голосовать 15 % населения, формально до 1870 года, а в действительности – до 1960-х годов. Женщины были лишены избирательных прав до 1920 года, а коренные американцы получили право голоса только в 1924 году (Collins, 1999: 118).

Первая мировая война