Война и общество - Синиша Малешевич

разнообразие: в одних случаях вожди обладали значительными полномочиями, а в других их влияние было слабым, в большинстве случаев «вожди имели особые привилегии», включая получение дани, «часть которой вожди затем перераспределяли между своими подданными» (Fry, 2007: 71). С точки зрения развития организационной власти, как утверждает Сервис (Service, 1978: 6), вождества являются «переломным моментом в политической эволюции человечества», поскольку на этом этапе впервые в истории можно столкнуться с «централизованным руководством», которое играет роль «центральной нервной системы общества». Вождества часто возникали в районах, которые были богаты природными ресурсами и, соответственно, имели более высокую плотность населения. Однако из-за своей этнографической редкости они не были столь же тщательно изучены, как другие формы человеческих объединений. Согласно археологическим данным, вождества возникли на очень позднем этапе эволюции человека, в основном в течение последних 13 000 лет (Kelly, 1995: 302; Fry, 2007: 71).

Здесь важно то, что вождества представляют доказательства наличия связи между развитием военной организации и социальной стратификацией. Хотя главенствующее положение вождя зависело от периодического и регулярного распределения богатства, но то, что делает человека вождем, – это его военный опыт и роль лидера в бою. В отличие от кочевых охотников-собирателей, сложные оседлые группы охотников-собирателей были уже в большей степени склонны к ведению регулярных и интенсивных военных действий. Например, индейцы из племени нутка, проживая на территории Британской Колумбии, часто устраивали засады и внезапные нападения, а также совершали жестокие набеги, заканчивавшиеся «полным уничтожением противника. В качестве трофеев они берут головы – даже женщин и детей – и несут их на остриях своих копий, а после возвращения домой устраивают вокруг них большое празднование с танцами. Позднее добыча распределяется на потлаче» (Service, 1978: 238). Вождества структурированы по принципу родства, когда один род или семья обеспечивают наследственный переход лидерства.

Стратификационные модели включают в себя расслоение по возрасту, полу, наличию брачных уз и положению в военной иерархии. Однако самая важная разделительная линия часто проходит между рабами или крепостными и остальными членами группы. В этом случае организованное насилие не связано ни с сельскохозяйственным производством, ни с формированием государства, поскольку земледельцы не создают вождеств (Kardin, 2002, 2004). В связи с тем, что вождествам не хватает стабильных институтов, они подвержены периодическим циклам распада и возрождения. Как резюмирует Сервис (Service, 1978: 8), «вождества являются семейными, но не эгалитарными; у них есть центральное руководство и власть, но нет настоящего правительства; у них есть неравноправный контроль над продуктами и средствами их производства, но нет настоящей частной собственности, предпринимателей или рынков; у них есть заметное социальное расслоение и ранги, но нет настоящих социально-экономических классов». Другими словами, эти сложные оседлые группы охотников-собирателей представляют собой идеальную лабораторию для анализа возникновения как военной организации, так и социальной стратификации. Историческое значение и военная мощь вождеств часто упускаются исследователями из виду, несмотря на то что эта форма социальной организации во многих случаях оказывалась равной и даже более могущественной, чем первобытные государства. Например, германские и другие «варвары-завоеватели», которые в V веке сумели захватить западную половину Римской империи и в конечном итоге покорили ее, представляли собой «конфедерации» различных вождеств. Аналогичным образом большинство кочевых народов Евразии создавали сложные и обширные вождества, которые могли соперничать со многими государствами, а некоторые из них, такие как китаи, цзинь и, прежде всего, сеть монгольских вождеств, которые в конечном итоге были объединены Темуджином (позже Чингисханом) в XIII веке, сумели развить высочайший военный потенциал. Истоки самой большой империи, которую когда-либо знал мир, – Монгольской империи площадью около 33 миллионов квадратных километров – можно обнаружить в военной организации ранних монгольских вождеств (Taagepera, 1997). Таким образом, поскольку организованное насилие возникает раньше, чем сельское хозяйство и формирование государства, ни переход к ведению сельского хозяйства, ни возникновение государства нельзя считать первопричинами социального расслоения.

Чтобы понять истоки стратификации, необходимо рассмотреть ту роль, которую сыграло насилие в трансформации вождеств. Как утверждали Гумплович (Gumplowicz, 2007 [1883]), Ратценхофер (Ratzenhofer, 1904), Рюстов (Rustow, 1980) и другие ранние представители «воинствующей» традиции, первой реальной формой стратификации была та, в которой участвовали воины и невоины. Отчасти следуя такому подходу, Андрески (Andreski, 1968: 39–62) приводит эмпирические доказательства своей теории, согласно которой четко определенная иерархическая социальная структура, как правило, возникает в результате завоеваний: в качестве примеров можно привести покорение «негроидных земледельцев» «хамитскими скотоводами» в Восточной Африке, завоевание ранее теократических городов Месопотамии другими, более экспансивными городами, вторжение дорийцев в греческие полисы и многие другие случаи, имеющие документальные подтверждения.

Признавая, что класс воинов мог возникнуть постепенно, путем отделения от остальной части населения (за счет ограничения военной службы для некоторых лиц или монополизации ношения оружия), Андрески (Andreski, 1968: 32), как и Манн (Mann, 1986), соглашается, что это более вероятно в более сложных социальных порядках, «где недоступное многим дорогостоящее вооружение может сделать массовую воинскую службу бесполезной или где уровень внутренней и внешней безопасности делал возможным разоружение населения».

Особенно актуальным здесь является вопрос о происхождении городов-государств, поскольку они представляют собой первую форму оседлой жизни, и в конечном счете именно они положили начало цивилизации и первобытным государствам. Хотя нет сомнений в том, что их возникновение во многом связано с появлением более обширных региональных культовых центров, возникавших вокруг храмов, как предполагают Манн (Mann, 1986), Стейн (Stein, 1994) и другие, переход от племен и вождеств к сетям городов-государств в значительной степени обусловлен не экономическими, а военными факторами. Археологические данные указывают на то, что первые верховные жрецы часто брали на себя роль военных лидеров – как это было, например, в раннем шумерском государстве и у майя на Юкатане (Webster, 1976; Postgate, 1994), – но, что еще более важно, города-государства сами по себе возникли в основном исходя из военных соображений: в целях обеспечения защиты от нападения. Пример Шумера здесь очень показателен, поскольку это был самый ранний грамотный мир, и при этом образовавшаяся позднее Шумерская империя (первобытное государство) развилась из сетей очень маленьких оседлых общин. Отличительной чертой этих первых поселений является то, что они, по-видимому, были укреплены оборонительными рвами и стенами (например, раскопки деревни Телль-эс-Савван близ современной Самарры свидетельствуют о наличии у поселения такой стены в 5500–4800 годах до н.э.), что часто является надежным свидетельством имевших место вторжений и военной активности. Кроме того, большинство шумерских городов-государств возникли в виде кластеров, что говорит о существовании микроуровневой геополитики, подразумевающей ведение торговли, обмена, а также периодическое возникновение вражды между этими образованиями. Тот факт, что до 90 % шумерского населения проживало в городах-государствах, а основной источник экономической жизни (то есть производство продуктов питания и