Война и общество - Синиша Малешевич

многие современные идеологические движения, такие как политический ислам и христианская идентичность, активно используют религиозную риторику. Тем не менее суть состоит в том, что они тоже действуют в секуляризованной (то есть постмакиавеллистской и постницшеанской) политической среде, которая вынуждает их существовать и работать в рамках секуляризованных социальных категорий и через их посредничество. В этом смысле политический ислам – это не религия, а идеологическое и политическое движение с четко определенной политической программой, ориентированное на мобилизацию населения и широкую политическую легитимизацию своих действий. Таким образом, несмотря на свой официально религиозный дискурс, в котором используются метафоры о загробной жизни, политический ислам на самом деле сосредоточен на происходящем здесь и сейчас, что не делает его автоматически светским, но характеризует как светскую идеологическую доктрину (Ayubi, 1991; Pape, 2006; Gambetta, 2006).

Однако это не означает, что традиционные, мистические и религиозные мировоззрения не имеют ничего общего с современными идеологиями. Нет никаких сомнений в том, что на протяжении всей истории человечества правители и другие доминирующие группы в значительной степени опирались на общепринятые системы верований для оправдания существовавшей социальной иерархии и ведения войн. Например, распространенная среди европейских правителей и высшего духовенства – начиная с римского императора Юлиана в 360 году и заканчивая вестготским королем Вамбой в 672 году и Карлом Великим, коронованным в 800 году, – практика состояла в том, чтобы сначала отказаться от чести занимать императорский или королевский пост, а затем принять его «перед лицом нависшей смертельной угрозы». Поэтому коронация Карла Великого официально изображалась как «внезапный» и «вдохновенный» выбор папы Льва III, направленный на восстановление славы Римской империи, которая «пришла в упадок» под властью византийцев. Официальная история гласит, что Карл Великий даже не подозревал об этом решении, а будучи поставленным в известность, яростно воспротивился коронации (Collins, 2005: 52–70). Тем не менее это ритуальное квазиотвержение имело четкую протоидеологическую цель: оправдать незаконную узурпацию политической и религиозной власти. И папа Лев III, и Карл Великий были заинтересованы в том, чтобы отвоевать у византийской императрицы Ирины спорный императорский титул (Imperator Romanorum), и, соответственно, акт коронации был преподнесен таким образом, который придавал силу политическим притязаниям Карла Великого как единственного «императора римлян». Кроме того, этот шаг одновременно усиливал претензии Льва III на роль единственного законного религиозного авторитета во всем христианском мире. Аналогичным образом попытка Карла Великого стандартизировать использование монет в своем королевстве, заменив все находившиеся в обращении римские и другие монеты на монеты со своим собственным изображением, также может быть интерпретирована как протоидеологический шаг, направленный на легитимизацию своей власти (Coupland, 2005: 211–29).

Однако, хотя подобные практики были распространены на протяжении всей истории, их целевой аудиторией была в основном представленная высшим духовенством и аристократией немногочисленная элита, способная и имевшая интерес в том, чтобы оспорить легитимность правителя. В этом отношении досовременный мир в гораздо меньшей степени нуждался в поисках оправданий для войн и социального неравенства. Правда, до эпохи абсолютизма королям для осуществления военных походов обычно требовалась финансовая и политическая поддержка со стороны аристократии, но за исключением, возможно, стендестаата (сословного самоуправления, при котором правители должны были советоваться с различными собраниями дворян, клириков и представителями свободных городов), им редко приходилось обосновывать цели вступления в войну. В этом вопросе короли имели решающее слово, и поддержка аристократической касты воинов зависела в основном от их личных интересов (Poggi, 1978; Mann, 1988)[99]. Ведение войн расценивалось как законная королевская прерогатива, связанная с борьбой за землю, защитой чести, а также наследственными и династическими притязаниями.

Жесткие модели социальной стратификации требовали еще меньше обоснований. Строгие социальные, политические и экономические иерархии обычно воспринимались как отражение естественного, ниспосланного Богом космического порядка. Как пишет Геллнер (Gellner, 1997: 20), «Аграрное общество, как правило, неэгалитарно в своих ценностях. Оно даже само преувеличивает собственное неравенство и скрывает ту имеющуюся мобильность, которую наше современное общество склонно подчеркивать… Аграрное общество зависит от сложной системы рангов, и для него важно, чтобы они были как видимыми, так и ощутимыми, как внешними, так и внутренними». Другими словами, весь этический мир такого социального порядка определяется в строго иерархических терминах: «мораль состоит в том, чтобы каждый элемент иерархической социальной структуры выполнял свою задачу, и никак иначе». Хотя религиозные церемонии и ритуалы широко использовались правящей кастой воинов, их основная задача заключалась в том, чтобы возвеличить определенную аристократическую группу или отдельного человека в глазах других аристократов, вместо того чтобы придать легитимности их действиям в глазах простого народа[100]. В принципе, до эпохи раннего модерна не было никакой необходимости в оправдании как социального неравенства, так и войны: вся система была построена на религиозно обоснованном космическом порядке, который отделял тех, кто воевал, и тех, кто молился, от тех, кто трудился. Другими словами, контроль над средствами уничтожения (каста воинов), освященный религиозной монополией (духовенство), автоматически обеспечивал и контроль над средствами производства (рабы, крепостные и земля). При таком общественном устройстве и война, и социальное неравенство повсеместно воспринимались как нормальные, естественные и неизбежные явления.

Лишь приход и распространение модерна полностью подорвали эти устои. Философия Просвещения провозгласила моральное равенство всех людей, торжество разума и рационального поведения, а также мирное разрешение конфликтов в качестве моральных императивов посттрадиционной эпохи и таким образом попыталась делегитимизировать любые претензии на естественную иерархию и насильственные конфронтации между людьми. Как выразился выдающийся философ эпохи Просвещения Иммануил Кант (Kant, 1991 [1784]), «Просвещение – это освобождение человека от навязанной ему опеки. Опека – это неспособность использовать собственное понимание без руководства со стороны другого. Такая опека является самонавязанной, если ее причина не недостаток интеллекта, а скорее отсутствие решимости и смелости использовать свой интеллект без чьего-либо руководящего вмешательства». Таким образом, вдохновленная принципами Просвещения, современность отвергает патерналистские социальные отношения и предписанные Богом иерархии. Более того, твердая вера в автономию человеческого разума порождает оптимистическое предположение о том, что, когда люди будут полагаться только на свой разум, их действия приведут к установлению «вечного мира». В формулировке Канта (Kant, 1991 [1794]), «прогресс цивилизации и постепенное приближение людей к большей гармонии в своих принципах приводит, в конечном итоге, к мирному согласию». Эта позиция мыслителей раннего Просвещения стала краеугольным камнем современной этики: насилие и социальное исключение вызывают отвращение и воспринимаются в основном как пережитки прошлых, нецивилизованных эпох. Начиная с устава ООН и заканчивая конституциями почти всех современных государств, насилие и социальное неравенство считаются остаточным злом, которому нет места в современном мире. В этом смысле Элиас (Elias, 2000) отчасти прав, когда говорит, что современные мужчины и