Война и общество - Синиша Малешевич

националисты», «безбожные коммунисты», «религиозные исламские фанатики» и многие другие внешние враги, виноваты в наших сегодняшних социальных проблемах. Другими словами, вопреки распространенному мнению, война не является «универсальным уравнителем социальных классов». Скорее, риторика внутреннего эгалитаризма идеологически основывается на экстернализации социального расслоения, когда она указывает, что цели войны тесно связаны с легитимностью всего общественного порядка и, в частности, с социальным статусом человека. Все это говорит о том, что, поскольку стратификация возникла на основе насилия, ее долгосрочное сохранение требует такого же насильственного подкрепления. Однако, поскольку современность нормативно построена на принципах, не приемлющих кровопролитие, наша эпоха, как никакая другая, испытывает огромную потребность в оправдании насильственных действий. По этой причине связь между стратификацией и насилием часто делается максимально незаметной: при этом именно идеологическая ширма выступает в качестве наиболее мощного средства оправдания насилия в современную эпоху.

Заключение

Несмотря на то, что большая часть наиболее заметных социологических исследований рассматривает социальное неравенство как явление, вызванное внутренними или глобальными экономическими факторами, такими как капиталистический уклад, права собственности, практика потребления и неравномерное развитие, в данной главе утверждается, что социальная стратификация чаще всего основывается на организованном контроле над насилием и идеологией. Грубо говоря, любой процесс, предполагающий длительное подчинение некоторого числа человеческих существ, влечет за собой ту или иную форму насильственных действий, а также идеологическое оправдание таких действий. Заимствуя терминологию Геллнера (Gellner, 1988b) (если не его диагноз), можно сказать, что для наших неграмотных досовременных предков меч имел большее значение и был более заметен, чем книга, в то время как в современную эпоху именно книга приобретает первостепенное значение, поскольку никто не хочет, чтобы ему напоминали о висящем над головой мече. Иными словами, в современном мире ни насилие, ни социальная иерархия не перестают существовать: они просто трансформируются и требуют гораздо больших усилий для своего обоснования. Что еще более важно, вопреки распространенным представлениям, современности не удается перерезать пуповину, связывающую насилие и стратификацию. В нашу эпоху, как и во все ей предшествующие, социальное неравенство сохраняет свою принудительную окраску. Различие возникает лишь благодаря структурному развитию, поскольку в условиях современного мира идеология позволяет смягчить и экстернализировать насилие и социальное неравенство, делая их тем самым менее заметными. Однако, поскольку современность, даже будучи построена на принципах, запрещающих насильственные действия, является тем не менее свидетелем беспрецедентного роста масштабных убийств, для оправдания такого положения вещей в наше время требуется применение гораздо более изощренных идеологических приемов, нежели в любой другой из предшествующих исторических периодов.

9. Гендерные аспекты войны

Введение

Если и существует некая уникальная черта, отличающая войну от всех других социологических феноменов, то это ее ошеломляющая гендерная асимметрия. Как свидетельствуют археологические и исторические данные, человечество накопило огромное разнообразие моделей социального включения и исключения, которые порождают иерархии и расслоения, основанные на экономических, политических, религиозных, этнических, образовательных и многих других критериях. Однако участие в войнах – единственный вид человеческой деятельности, из которого практически полностью исключен целый пол. Хотя можно подобрать множество исторических примеров, когда образование, богатство, этническая или религиозная принадлежность определенным образом влияли на возможность участия человека в том или ином процессе, война, похоже, является единственным видом групповой деятельности, который в целом не допускает участие женщин. Лишь за небольшим количеством исключений, поля сражений были и остаются ареной мужской борьбы, а женщины составляют менее одного процента от числа участников боевых действий за всю историю человечества (Ehrenreich, 1997: 125). Несмотря на то, что во многих обществах женщины играли важную вспомогательную роль, на протяжении всей истории они регулярно оказывались отстраненными от непосредственного участия в боевых действиях. Более того, несмотря на предпринятые современными государствами попытки, расширяющие возможности для службы женщин в вооруженных силах, это практически не повлияло на количество женщин, участвующих в войнах. Как заключает Голдштейн (Goldstein, 2001: 10), «Численность боевых подразделений государственных армий мира составляет на сегодняшний день несколько миллионов человек… из которых 99,9 процента – мужчины». Этот поразительный факт поднимает два центральных и взаимосвязанных вопроса, требующих социологического ответа: Почему война, в отличие от почти любой другой социальной деятельности, является настолько гендерно эксклюзивной? И почему женщины почти повсеместно не допускаются на поле боя? В первой части этой главы критически оцениваются три существующих на сегодняшний день объяснения этой загадки, которые я называю маскулинистским, культуралистским и феминистским подходами, а во второй части предлагается альтернативная интерпретация, связывающая относящуюся к войне гендерную сегрегацию с процессами кумулятивной бюрократизации насилия и центробежной идеологизацией.

Война и маскулинность: врожденная связь?

Несмотря на практически единодушное мнение ученых о том, что война была и в основном остается «привилегией» мужчин, в современной науке о гендере и войне до сих пор существуют глубокие разногласия по поводу причин, объясняющих этот феномен. Из большого разнообразия предлагаемых объяснений можно выделить три различные и в большинстве своем несовместимые точки зрения, которые доминируют в продолжающихся дебатах на эту тему: маскулинистскую, культуралистскую и феминистскую.

Маскулинистская точка зрения представлена в различных формах, среди которых выделяются две основные версии: биологический и социальный маскулинизм. Хотя оба подхода утверждают, что между войной и маскулинностью существует врожденная связь, они выделяют разные факторы в качестве ключевых для объяснения этой связи. С точки зрения биологического маскулинизма распределение военных ролей по половому признаку связано с анатомическими, физиологическими, генетическими и когнитивными различиями между мужчинами и женщинами, в то время как социальный маскулинизм подчеркивает внутренние различия в групповом поведении мужчин и женщин. Поскольку биологический маскулинизм трактует войну как продолжение индивидуальной враждебности в более широком масштабе, в центре его внимания находятся биологические различия между двумя полами, которые якобы определяют склонность мужчин к войне. Как утверждают социобиологи Шоу и Ванг (Shaw и Wang, 1989: 179), эволюционный принцип инклюзивной пригодности действует по-разному в отношении каждого из полов: в то время как женщины берут на себя «оборонительные/защитные роли для сохранения потомства группы и средств генетического воспроизводства», наличие большей физической силы у мужчин указывает на то, что «при ведении военных действий эта сила легко переносилась на поле боя». Таким образом, в центре внимания подобных исследований находятся гендерные различия в размерах тела, генетических предрасположенностях и биохимических процессах. Общий аргумент состоит в том, что мужчины генетически предрасположены к ведению войны, поскольку они физически сильнее, выше и тяжелее женщин, что якобы делает их лучшими солдатами. Биологи отмечают, что в среднем мужчины на 8–9 % выше, на 10 % быстрее, на 50 % сильнее в верхней части тела, чем