Война и общество - Синиша Малешевич

организации черпают свою способность обеспечивать соблюдение установленных правил из насилия. Как таковые, политические организации не имеют конечных целей (поскольку их цели могут меняться) и могут быть определены только в терминах средств, которые находятся в их распоряжении, то есть – насилия. Как утверждает Погги (Poggi, 2004: 39), «именно потому, что насилие является средством достижения столь многих целей, возможность его применения сама становится целью многочисленных, конкурирующих амбиций отдельных лиц и групп. Они соперничают друг с другом не только за обладание средствами насилия, но и за само насилие, и особенно за контроль над доминирующей материальной и социальной технологией организованного насилия». Иными словами, политическая власть предполагает принудительное доминирование. Это не значит, что любое применение грубой силы гарантирует долгосрочное повиновение. Хотя успешное использование политической власти опирается на разумное идеологическое обоснование, административный контроль должен быть основан на организованной способности ссылаться на угрозу принудительных действий. Это особенно актуально в контексте социальной стратификации, поскольку, как я утверждаю далее, постоянное поддержание стратифицированной социальной структуры всегда подкрепляется и в значительной степени зависит от этой институционализированной угрозы принуждения, независимо от того, насколько незаметной является такая угроза в демократических условиях современных политических порядков. Поскольку и социальная стратификация, и крупномасштабная политическая власть берут свое начало в военных действиях и резко усиливаются с распространением организованного насилия, трудно ожидать получения сколько-нибудь полезных аналитических результатов, когда политическая власть рассматривается в отрыве от военной силы.

Теория Манна уделяет много внимания классам и гражданским правам, игнорируя другие формы социального расслоения. Нельзя отрицать важность той роли, которую социальные классы и гражданские права сыграли в построении современных социальных порядков и, в частности, того, как они формировались и формируются под влиянием геополитических преобразований и современных войн. Тем не менее на протяжении большей части истории доминирующими моделями стратификации являлись не классы, а социальный статус, каста, сословие, пол, возраст и другие виды социального деления. Хотя Манн справедливо указывает, что в современности классы становятся центральными агентами моделей включения и исключения, он при этом оперирует исключительно широким и необычайно трансисторическим пониманием классовых отношений. В этой связи он регулярно включает в понятие класса статусы, сословия и кастовые институты. Например, он пишет о классической Греции как о «первом историческом обществе, в котором мы можем ясно представить себе классовую борьбу как устойчивую черту социальной жизни» (Mann, 1986: 216), о «классово-сознательных правилах средневековой войны» или о классовом делении в средневековой Европе, где «религия расширила культурную пропасть между классами» (Mann, 2005: 42–4). В то же время он практически не находит места для социального статуса в современности. Однако для понимания механизмов социальной стратификации необходимо провести четкую разделительную черту между неизменными и способными к изменениям формами, такими как статус, каста и принадлежность к сословиям, характерными для досовременного мира, и более экономическими, а значит, более открытыми и зависимыми от рынка классовыми объединениями, с которыми мы сталкиваемся в современном мире. Классы не только являются во многих отношениях современными формами объединения (включая их специфическую рыночную обусловленность и чувство классовой принадлежности), но и представляют собой гораздо более подвижные формы групповой привязанности по сравнению с кастовыми или сословными системами. Более того, хотя Манн (Mann, 1993: 24–30) оперирует более динамичной концепцией класса, чем классические и современные марксистские мыслители, он все же представляет классы как вполне конкретные группы, участники которых «разделяют сплоченную общность и стремление отстаивать собственные интересы». Это означает, что «классовое сознание – характерная черта современных обществ». Однако проблема в том, что класс не является настолько сплоченной, стабильной и самосознающей группой участников[95]. Как справедливо отмечает Вебер (Weber, 1968), классы – это квазигруппы, которые состоят из индивидов, находящихся в схожей рыночной ситуации. Кроме того, в современную эпоху классовая позиция человека не обязательно совпадает с его социальным статусом. Хотя современные статусные ассоциации более мобильны и изменчивы, чем их досовременные аналоги, статус – определяемый как принятое распределение социальных почестей – все еще остается мощным механизмом социального включения и исключения. Вебер (Weber, 1968: 405) хорошо понимал не только то, что статус и класс могут подкреплять друг друга, но и то, что статус не может быть подведен под класс: «Социальные почести могут быть непосредственно связаны с классовой позицией, которая, в большинстве случаев, определяется как усредненная классовая позиция членов статусной группы. Однако это не обязательно так. Статусная принадлежность, в свою очередь, влияет на классовую позицию в том смысле, что стиль жизни, требуемый статусными группами, заставляет их отдавать предпочтение определенным видам собственности или способам получения дохода и отвергать другие». Такое концептуальное разделение особенно важно при изучении взаимосвязей между войной, насилием и стратификацией. Как я покажу далее, именно социально-статусные иерархии, а не классовые различия, играют главную роль в установлении связи между организованным насилием и моделями социального расслоения.

Наконец, поскольку Манн сосредоточен в первую очередь на историческом развитии и трансформации государств, а не на войне как таковой, он не уделяет особого внимания процессам оправдания насилия. Хотя, как уже говорилось в главе 2, Манн предлагает нам мощную теорию идеологической власти, он недооценивает силу идеологии в современную эпоху. Весь период 1760–1914 годов, который часто понимается как эпоха зарождения и широкого распространения современных идеологических доктрин, Манн описывает как период идеологического упадка. По его собственным словам, «Сила идеологического влияния находилась в этот период в упадке и имела меньшее значение»; то есть идеологическая власть «являлась скорее “имманентной”, нежели “трансцендентной”… способствуя появлению коллективных акторов, создаваемых капитализмом, милитаризмом и государствами» (Mann, 1993: 2). Проблема здесь в том, что, приравнивая идеологию к культуре и религии, Манн не может правильно оценить значение современных идеологических доктрин для легитимизации изменений, происходящих в социальной стратификации под влиянием войн и других форм коллективного насилия. Вместо того чтобы рассматривать идеологию и войну как реалии второго порядка и простые средства государственной власти, необходимо изучить их структурную автономию и процессы, посредством которых они формировали друг друга. Хотя Клаузевиц прав в том, что война – это одна из форм реализации государственной политики, с социально-логической точки зрения более важным представляется изучение войн через их собственную непредсказуемую диалектику. Если бы войны были всего лишь еще одной формой политики (хотя и реализуемой «другими средствами»), деятельностью, контролируемой и регулируемой всемогущими государствами, то вооруженные конфликты использовались бы в качестве инструмента гораздо чаще и являлись бы легко оправдываемой практикой. Тот факт, что развязывание и ведение войн остается крайне спорным, опасным, поляризующим и непредсказуемым по своим последствиям действием, указывает на то, что война – это нечто большее, чем просто