Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

– Нет, нет, нет… Вы не уйдете… Что же это?.. Да я и присесть вас не пригласила. Нет, ни за что без чаю вас не отпущу. Пойдемте… Лидия Павловна, вы пошлете нам чаю наверх…»

Поднявшись, герои представляются друг другу: Зинаида Васильевна и Дмитрий Павлович. На стенах висят портреты шлиссельбуржцев – политических заключенных, отбывавших сроки в знаменитой крепости. Разговор неизбежно заходит о литературе. И прозвенел тревожный звонок. Зинаида Васильевна оказалась не чуждой декадентским увлечениям:

«– Гамсун! Вы любите Гамсуна? Я нет… Я все читаю, и ненавижу книги… Даже Гамсуна… В книгах нет счастья… Все писатели, даже когда вовсе не хотят этого, все-таки умудряются в конце концов сделать из любви мученье… Тогда как любовь должна быть только радостью, только радостью…»

После такого случается неизбежное. Неизбежное и роковое:

«Помню – дрогнули стены, зашаталась мебель, и все закружилось в темном горячем свете. Я помню этот свет, густой, темно-красный свет, которым залила пространство зажженная кровь. Помню внезапный детский крик внизу, и дикую, испугавшую меня мысль, что кого-то мучают, убивают там… Помню, как женщина, которую я сжимал в своих объятиях, метнулась к дверям, повернула ключ, и как я с ужасом и отвращением смотрел на ее торопливое, преступное, прячущее движение, и опять ее обнимал… Помню стыд и острую боль, которую давала мне ее бесстыжая жажда. И мысль, какую-то воспаленную, испуганную мысль, что я падаю в бездну и мне безумно хорошо…

Она плакала и смеялась, обнаженная и неистовая, и говорила:

– Отчего ты не так, как я… Я знаю… Муж… Муж… Но я же ценю, мне жаль его… Но он и я… Он и я… Если бы знали… Если бы только знали…

Помню ее белое лицо и ее хищные страдающие глаза… Потому что она страдала, и металась исступленно, и восторженно, и разнузданно искала и не находила утоления тому, что мучило ее…»

Новополин потрясен даже не тем, что Зинаида Васильевна «металась исступленно, и восторженно, и разнузданно». Тут есть грех и пострашнее:

«И все происходит в рабочей комнате мужа, где витает его мысль и любовь, где на стенах висят портреты шлиссельбуржцев, и в то время, когда внизу слышно щебетание детей».

И что бы потом ни щебетала сама Августа Филипповна в своих письмах и мемуарах, изображая себя скромным, но общественно значимым писателем, которого ценят даже большевики, то, что случилось «однажды», навсегда перечеркнуло ее репутацию в глазах прогрессивной общественности. Нужно признаться: в «порнографию» неожиданно уходили куда более серьезные люди. Так, неожиданно для всех несколько романов на «половую тему» написал Сергей Иванович Фонвизин – сын московского губернатора, выходец из знаменитого рода, к которому принадлежал зачинатель русской комедии. Сам писатель перед тем, как начать удивлять публику, сделал неплохую карьеру, дослужившись до полтавского вице-губернатора. Критика в оценке творчества бывшего крупного государственного служащего проявила гибкость, изобретя формулу, которую можно и сегодня использовать при написании рецензий: «небольшое, но индивидуально очерченное дарование». Роман «Записки свободной женщины» представляет собой дневник некой Натальи Волоцкой, отец которой подарил ей на совершеннолетие паспорт, сто тысяч рублей и «изумруд, окруженный крупными бриллиантами». Отец советует дочери не выходить замуж, а испытать высшее наслаждение в свободе. Этим героиня, к удовольствию читателя и негодованию жен героев, занимается на протяжении двухсот пятидесяти страниц. В финале, следуя заветам автора «Санина», количество персонажей резко сокращается.

И по поводу Арцыбашева, и в отношении шокирующих рассказов Каменского предельно точно высказался уже знакомый нам критик Петр Пильский. В 1909 году он издает работу «Проблемы пола, половые авторы и половой герой». В ней он говорит:

«Непорнографичен и г. Арцыбашев <…> оттого, что он моралист, а проповедовать порнографию, даже при большой любви к ней, – нельзя и немыслимо. Больше других из “реалистов” мог бы быть порнографом Анатолий Каменский, но то, что он описывает, не так соблазнительно, как даже ему самому кажется, и А. Кугель, пожалуй, метко заметил, что в бане, где все голы, меньше всего соблазна. <…> Словом, если с чем и бороться сейчас, то только не с порнографией. В России ее нет. Для ее чар у русских авторов нет средств. <…> Приходится бороться с неумелостью, некультурностью, мучительным, но дешевым и ненужным стремлением к тому, чтоб смутить и соблазнить, ибо искусству завещаны иные цели, иные задачи, иные пути».

Корней Чуковский в 1908 году прочитал лекцию «Нат Пинкертон и современная литература», которую вскоре издал в виде статьи. В ней он размышляет об особенностях отечественного развития порнографии и делает примечательное заключение. На пути к возможно лучшим образцам русской порнографической литературы встает русская интеллигенция, выхолащивающая благотворные слепые порывы жизни, превращая их в бесконечные рефераты на тему права личности реализовывать свои здоровые инстинкты. В конце статьи критик пытается увидеть признаки преодоления этой ненормальной ситуации:

«И так силен был в русском обществе этот интеллигентский инстинкт – искать и находить в литературе непременно призыв, непременно поучение и даже как бы приказ, что, смотрите, даже в порнографию вначале закралась Идея. Это так характерно для русского общества! Русская порнография не просто порнография, как французская или немецкая, а порнография с идеей. Арцыбашев не просто описывает телодвижения Санина, а и всех призывает к таким телодвижениям.

“Люди должны наслаждаться любовью без страха и запрета”, – говорит он, и это слово “должны” – остаток прежних интеллигентских нравов. Каменский, как мы видели, не просто похабствует, а похабствует опять-таки по-интеллигентски: хочет этим похабством на что-то такое возразить, с чем-то таким бороться, чему-то такому воспротивиться. Его похабство с тенденцией. Даже развратничать, и то интеллигент не умел без тенденции.

Но, повторяю, это пережиток прежних инстинктов, и на наших глазах он уже исчезает. Уже давно многие похабствуют без тенденции».

Увы, нормальное похабство так и не сумело преодолеть жесткие рамки нормативной морали. «Русские порнографы» увлеченно занялись ее ниспровержением, забыв о сущности и назначении жанра. Прекрасно это показал сам Каменский в своем единственном романе «Люди», опубликованном в том же 1908 году в журнале с подходящим названием «Образование». Он написан с явной оглядкой на «Санина». В нем еще больше «философии» по сравнению с романом Арцыбашева и еще меньше «жгучего эротизма», ошеломляющие образцы которого я привел выше. Одним из тех, кто разочаровался в новом творении автора, был как раз Корней Чуковский. О «Людях» критик с горечью и каким-то невысказанным разочарованием пишет в статье с говорящим названием «Идейная порнография»:

«Вот, – чтоб раз навсегда покончить с этим, – такая сценка из повести Анатолия Каменского. Мужчина остался с женщиной наедине и готовится для свершения блуда.