Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

“Никакие слова, – говорит он, – никакие жесты, никакие внешние деяния не страшны, и только тогда, когда (ах, эти придаточные предложения! – К. Ч.) люди поймут это, они будут способны дать друг другу всю величайшую полноту внимания, близости и ласки…” И так далее, и так далее, и так далее…

И только высказав свое ми-ро-со-зер-ца-ние, решается герой русского порнографа пустить в дело свои “цепкие, жилистые руки”, только тогда осмеливается он сказать женщине, зевающей от его постылых речей:

– Видишь, какими волчьими, голодными огнями загорелись мои глаза (“Образование”. № 7, стр. 23).

Даже при волчьих, голодных огнях, и то – идеи. Как же в самом деле хоть на самую маленькую минутку не подумать, что Мякотин и Анатолий Каменский – одно и то же лицо?»

«Вал порнографии» – предмет печали русской прогрессивной и не очень критики и общественной мысли – как-то незаметно сошел на нет, растворился уже в десятые годы. Арцыбашев продолжал писать, его романы «автоматически» покупались, но никакого серьезного внимания к ним уже не было. Каменский в это время уходит в сферу высоких технологией и занимается созданием сценариев для первых отечественных фильмов. Отмечу: и в лучшие времена публика не баловала «русских порнографов». Абрам Рейтблат приводит данные о заработках писателей в те годы. Так, Арцыбашев с Каменским получали по триста рублей за лист, наряду с Маминым-Сибиряком, покрытым пылью времени Боборыкиным и малоизвестным тогда певцом подосиновиков и валежника Пришвиным.

Молодое поколение эмигрантских писателей вспоминало о былых властителях дум, мягко говоря, с прохладой. Вот показательный отрывок из романа Газданова «Вечера у Клэр»:

«Никогда у нас в доме я не видел модных романов – Вербицкой или Арцыбашева; кажется, и отец, и мать сходились в единодушном к ним презрении. Первую такую книгу принес я; отца в то время не было уже в живых, а я был учеником четвертого класса, и книга, которую я случайно оставил в столовой, называлась “Женщина, стоящая посреди”. Мать ее случайно увидела – и, когда я вернулся домой вечером, она спросила меня, брезгливо приподняв заглавный лист книги двумя пальцами:

– Это ты читаешь? Хороший у тебя вкус.

Мне стало стыдно до слез; и всегда потом воспоминание о том, что мать знала мое кратковременное пристрастие к порнографическим и глупым романам, – было для меня самым унизительным воспоминанием; и если бы она могла сказать это моему отцу, мне кажется, я не пережил бы такого несчастья».

Достаточно типичная ситуация. Среди пострадавших от пряного арцыбашевского слова числится и кадет четвертого класса 2-го Петербургского кадетского корпуса Георгий Иванов. В октябре 1910 года он принес скандальную книгу в корпус, взяв ее у старшей сестры Натальи. Дерзость не осталась незамеченной:

«Вопреки запрещению, принес из дому “Санина” Арцыбашева. Беседа с сестрой, сбавлено за поведение с 7 на 6 баллов и без отпуска».

Я уже цитировал стихотворение Саши Черного, посвященное роману Арцыбашева. У него есть еще один текст на нашу тему – «Песня о поле»:

«Проклятые» вопросы,

Как дым от папиросы,

Рассеялись во мгле.

Пришла Проблема Пола,

Румяная фефела,

И ржет навеселе.

Заерзали старушки,

Юнцы и дамы-душки

И прочий весь народ.

Виват, Проблема Пола!

Сплетайте вкруг подола

Веселый «Хоровод».

Ни слез, ни жертв, ни муки…

Подымем знамя-брюки

Высоко над толпой.

Ах, нет доступней темы!

На ней сойдемся все мы —

И зрячий и слепой.

Научно и приятно,

Идейно и занятно —

Умей момент учесть:

Для слабенькой головки

В Проблеме-мышеловке

Всегда приманка есть.

Обращу внимание на симптоматическое соединение «порнографии» и «глупости». Сам жанр порнографии изначально невероятно далек от категории «интеллектуальная литература». «Глупой» русскую «порнографию» делали ее претензии на интеллектуализм и идейность. И тут возникает неизбежный вопрос: сумела ли русская эмигрантская литература преодолеть роковую слабость, заново запустить механизм по производству нормальной порнографии, созданной по лучшим европейский лекалам?

Глава 11

Над могилой маркиза де Сада

На страницах русской эмигрантской прессы тема порнографии поднималась несколько раз. В одном случае она не касалась напрямую русской литературы. В конце двадцатых годов прогремел роман Д. Г. Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей». В сокращенном, приглаженном варианте он вышел в Англии в 1928 году. Несмотря на самоцензуру, книга вызвала скандал в благопристойном британском обществе. Сам автор, долго болевший туберкулезом, умер в 1930 году. Но перед этим в Париже в 1929 году был напечатан полный вариант романа, что добавило остроты и послужило поводом для бурной дискуссии о «границах в описании сексуальности» и о «эротическом преодолении классовых различий». Сюжет романа строится как раз на этих двух модных тогда темах. Констанция Рейд выходит замуж за баронета Клиффорда Чаттерлея, когда молодой офицер приезжает домой в отпуск. Муж после медового месяца возвращается на поля Первой мировой войны, где получает ранение, сделавшее его инвалидом. По поместью Чаттерлей передвигается на коляске с моторчиком. Сексуальные отношения в семье невозможны. Баронет молчаливо поощряет жену на поиск партнера. Он готов даже принять чужого ребенка, но в «рамках приличия». Конни перебирает возможных доноров. Один из претендентов – ирландский драматург с настоящей кельтской фамилией Микаэлис и соответствующей внешностью:

«Порой он казался ей красивым: склоненное в профиль лицо его напоминало африканскую маску слоновой кости – чуть навыкате глаза, рельефные дуги волевых бровей, застывшие неулыбчивые губы».

Драматург ведет с хозяйкой дома длинные беседы на тему денег и успеха, потом открывает, вернее, распахивает перед ней «разочарованную и усталую, как у бездомного пса душу». Конни поддается зову плоти, и Микаэлис – «выплывший Мартин Иден» – получает шанс прильнуть к источнику жизни.

«Она смотрела на него зачарованно, неотрывно, а он опустился на колени, обнял ее ноги, зарылся лицом в ее колени и застыл.

Потрясенная Конни как в тумане видела мальчишески трогательный затылок Микаэлиса, чувствовала, как приник он лицом к ее бедрам. Смятение огнем полыхало в душе, но почти помимо своей воли Конни вдруг нежно и жалостливо погладила такой беззащитный затылок. Микаэлис вздрогнул всем телом.

Потом взглянул на нее: большие глаза горят, в них та же страстная мольба. И нет сил противиться. В каждом ударе ее сердца – ответ истомившейся души: отдам тебе всю себя, всю отдам.

Непривычны оказались для нее его ласки, но Микаэлис обращался с ней очень нежно, чутко; он дрожал всем телом, предаваясь страсти, но даже в эти минуты чувствовалась